Андрей Никонов – Шофёр (страница 9)

В утро среды гараж встретил Травина привычным гулом, стуком и скрежетом. Молодой человек загнал машину в ремонтную зону, вылез с водительского сиденья и потянулся – во французском авто спина сильно затекала, штееровские экипажи Автопромторга в этом отношении были гораздо удобнее.

– Давно ждёшь, Семён? – Сергей похлопал по плечу сменщика.

Пыжиков поглядел на карманные часы, пробормотал, мол, горбатого могила исправит, взял предложенную папиросу и закурил.

– Вот что ты за человек? – сказал он, затянувшись. – Неужели трудно ко времени приехать?

– Клиент жирный попался, вечером отвёз его со службы домой, а утром забрал ко времени, – выдал чистую правду Травин, – на чай дал два целковых, не пожмотничал.

Семён досадливо скривился. Впрочем, почти сразу лицо его разгладилось, и даже улыбка наползла. Потому что рядом появилась Серафима Олейник. Но не появление девушки его обрадовало, а то, что она сказала. Что вызывают Травина в милицию, в тридцатое отделение, к субинспектору Панову. Пыжиков подумал, что не важно, замешан Травин в каком-то преступлении или нет, подозрения будет достаточно, чтобы шофёра с позором уволили из гаража. Вот тут-то уголки губ поползли вверх.

– Ты что натворил? – Сима строго смотрела на молодого человека.

Травин развёл руками.

– Знать не знаю, первый раз о таком слышу. Прям сейчас пойду и выясню, может, подвиг совершил случайно, медаль дадут или грамоту.

– Эх, Серёжа, – машинистка укоризненно покачала головой, – вон какой вымахал, а всё как мальчишка. Когда уже за ум возьмёшься.

– Без твоей помощи, Симочка, – Сергей шутливо приобнял её за талию, легонько прижал к себе, – никогда. Ну и без твоей помощи, Пыжиков, хочешь обниму тебя по-братски и поцелую?

Пыжиков сплюнул, выбросил окурок и пошёл к кладовщикам. Настроение снова рухнуло вниз. Травин проводил его взглядом.

– Если завтра не вернусь, – с серьёзным видом сказал он, – значит, в острог замели, демоны. Но ты не беспокойся, я оттуда выберусь к воскресенью, и мы обязательно сходим на ваш пляж.

Сима покраснела. Пляж, о котором говорил Сергей, находился возле Кремля рядом с Большим Каменным мостом, прямо за Москворецкими шлюзами. Его облюбовали представители общества «Долой стыд», они загорали и купались голышом, одновременно устраивая лекции о пользе обнажённого тела. Женщина отдыхала там несколько раз, особого смущения от собственной и чужой наготы она не испытывала, но вот Травина немного стеснялась.

– Лучше в Сокольники на Олений, или просто погуляем по парку.

Сергей кивнул, он сам не горел желанием купаться в Москва-реке – в воду сливались стоки прачечных, фабрик и красилен, отчего она была мутной и неприятно пахла. В противоположность ей, Оленьи пруды ещё не загадили, и отдохнуть там можно было не только валяясь на траве.

– Сговорились.

Он чмокнул Симу в щёку и отправился в милицию, благо на велосипеде от гаража до пожарной каланчи было минут пять езды, с учётом завтрака максимум полчаса. Сергей не торопился, рассудив, что отдаться в руки правосудия он всегда успеет, а вот поесть шанс может и не выпасть.

Племянница Пилявского пришла аккурат к началу рабочего дня, а у Панова он начинался в половине восьмого. Елена Кольцова была дочерью брата Льва Пилявского, Станислава, умершего в двадцать первом, училась в Московском университете на факультете советского права и дурацких вопросов не задавала. Наоборот, рассказала всё чётко и по делу.

Её дядя преподавал по классу скрипки в музыкальной школе сестёр Гнесиных, которое ныне называлось Третьим показательным государственным музыкальным техникумом, а в свободное время давал частные уроки. В январе двадцать второго года дом, где квартировал Пилявский, уплотнили, а его самого переселили в комнаты старого жилфонда в Сокольниках. По словам Елены, Лев Иосифович был человеком прижимистым, деньгами не разбрасывался и имел кое-какие сбережения. Большую их часть он хранил в страховой кассе, а остальное, на неотложные расходы, дома в бумажных червонцах, приблизительно рублей триста. Кольцова знала сумму, потому что он выдавал ей каждую неделю по десять рублей, доставая из ящика стола несколько десятков бумажек и тщательно их пересчитывая.

Кроме денег, пропала серебряная шкатулка с золотой инкрустацией, принадлежавшая раньше её деду, серебряная солонка с позолотой и серебряные же ложки, все вещи – с фамильным гербом. Елена заранее нарисовала на листе бумаги ложку и солонку в виде слона, герб был похож на ключ, вертикальную линию пересекали две горизонтальные, и ещё одна линия отходила вправо внизу.

– На синем фоне, там эмаль, она в некоторых местах облупилась, – добавила девушка. – А шкатулка вот такая.

И положила фотографию, на которой рядом с изразцовым камином, над которым висел щит с гербом, стояли два человека – покойный Пилявский, такой же узнаваемо грузный, и худощавый моложавый мужчина среднего роста с усиками и в пенсне. Между ними стояла коробочка, на карточке видимая плохо, но Кольцова и тут постаралась – достала из сумочки ещё один лист бумаги, где эта шкатулка изображена была крупно, в натуральную величину и в цвете. Витые ножки поддерживали прямоугольное основание, в боковые грани были вделаны монеты, а на крышке, увенчанной крохотной фигуркой ангела, девушка изобразила золотые чешуйки размером с ноготь, складывающиеся в цветочный орнамент. По мнению Панова, у Елены Станиславовны определённо был талант.

Но вот в главном Кольцова помочь не могла, об учениках Пилявского она имела смутное представление и ни о каком сыне работника Наркомпроса не слыхала. И вообще, последний раз видела дядю в конце июня, и то, считай, на бегу.

Панов карточку и рисунки забрал, получил от машинистки три экземпляра протокола допроса, отпечатанные через копирку, дал девушке на них расписаться и отпустил. Если Кольцова что-то и скрывала, то делала это умело, так, что не подкопаешься.

Лена вышла из кабинета субинспектора, уселась на скамью и прижала платок к глазам. В комнате она крепилась, чтобы не расплакаться, даже уняла дрожь в руках усилием воли, когда ей показали фотографии убитого дяди Лёвы, но теперь её словно прорвало, слёзы текли ручьями, плечи тряслись, она шмыгала носом и почти ничего не замечала из происходящего вокруг. Когда на плечо ей опустилась рука, Кольцова вздрогнула.

– Вас кто-то обидел? – послышался мужской голос.

Лена отняла платок от покрасневших глаз, из-за слёз видела она нечётко, но говорившего кое-как разглядела. Высокий, с широкими плечами, открытым простым лицом и русыми волосами. Молодой человек ей понравился, и от этого Кольцова разозлилась. Мало того, что сейчас она выглядела не лучшим образом, так ещё и на мужиков засматривалась в отделении милиции.

– Уберите руки, – твёрдым голосом сказала она, – мне ваше участие не нужно.

– Как скажете, – молодой человек пожал плечами, встал, отошёл к стене.

Кольцова где-то в глубине души понадеялась, что он передумает, и будет более настойчивым, но незнакомец стоял, даже не глядя на неё. От этого она ещё больше разозлилась, поднялась, сжала губы и, стараясь держать спину прямо, пошла к выходу. Стоило выйти на улицу, ситуация показалась ей смешной. Все чувства, и вспыхнувшая злость, и симпатия к незнакомому человеку, и собственные слёзы по дяде, которого она и не любила особо, были лишними. Лена хотела было вернуться и извиниться, но времени было в обрез, профессор Вышинский очень не любил, когда опаздывали на его лекции. Девушка перебежала Русаковскую улицу и запрыгнула в удачно подошедший трамвай.

Сергей, выйдя из гаража коммунхоза, не торопился. Он заехал в чайную на углу Русаковской и Грязной, приставил велосипед к столбу, поддерживающему навес, уселся за столик, сделал заказ и раскрыл газету «Красный спорт». До лета прошлого года так назывался журнал на тридцать шесть страниц, и стоил он полтинник, теперь объём сократили в четыре раза, журнал превратили в газету, соответственно и цена уменьшилась до пятиалтынного. Травин прочитал короткую статью о футбольном матче «Ленинград – Москва», где отличился новичок Пчеликов из Коломны, посмеялся над заметкой о хороводном спорте и долистал до велоновостей. Год назад три советских студента, Фрейберг, Князев и Жорж Плещ, отправились в кругосветку на велосипедах с планами преодолеть пятьдесят пять тысяч километров за два с половиной года. Студенты собирались жить чтением лекций и докладов, а также публикацией фотоснимков, с тех пор вести о них печатались нерегулярно. Но, что удивительно, до сих пор они были живы и бодро продвигались по миру, в настоящее время пересекая Европу с севера на юг.

Наконец завтрак был съеден, а газета изучена от корки до корки. Тридцатое отделение милиции встретило Сергея дежурным милиционером на входе.

– К субинспектору угро Панину, – сказал он.

– К Панову, наверное, – милиционер добродушно усмехнулся, видимо, фамилию часто путали. – Наум Миронович дальше по коридору сидят, кабинет пятнадцать. А вам назначено, товарищ?

Товарищу было назначено, милиционер сверился с потрёпанным гроссбухом, отыскал фамилию Травина и поставил возле неё крестик. Рядом с указанным кабинетом на скамье сидела девушка и плакала. Сергей присел на корточки, попытался её успокоить, но, похоже, незнакомка и сама отлично справилась со своими эмоциями. Черноволосая, с яркими синими глазами, высокими скулами и решительным подбородком, она гневно посмотрела на Травина. Девушка чуть косила, а когда говорила, поджимала верхнюю губу, и шрамик над ней забавно двигался. Молодой человек отошёл и отвернулся, скрывая улыбку, он и вправду полез не в своё дело, и за это получил.