Андрей Никонов – Личное дело (страница 44)

— Он может говорить? — сварливо спросил старичок, поправляя монокль в глазу, он был одет щегольски, в бежевый костюм и штиблеты.

— Не беспокойся, Аристарх Трофимыч, будет как птица петь.

— Нет, так не годится. Дайте ему воды, и отвяжите, он выглядит, как кусок дерьма. И воняет.

— Прости покорно

— Делай, да побыстрее, — Аристарх Трофимович слабо пошевелил пальцами, мизинец был украшен крупным перстнем.

Чума свистнул, прибежали двое его подручных, один залез на табурет, распутал узел под балкой, другой в это время держал Петлю подмышками. Стоило верёвке ослабнуть, Петля свалился на пол. Его подняли, усадили на табурет, напротив поставили стул, на который сел старичок. Пока Петля жадно пил, старичок смотрел на него брезгливо.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

Петля закивал.

— Так ты говоришь, видел, как Маньку убили? Это Хромой сделал?

— Нет, — прохрипел Петля, — кореец, Ким который.

Аристарх посмотрел на Чуму.

— Манька его переманила, — пробасил тот, — чтобы он, падла, Хромого сдал, а он, значит, бабки взял, и сподличал.

— Я уехал всего на три дня, — зло сказал старичок, — и вы успели напортачить. Хромого нашли?

— По адресам, которые он дал, — Чума кивнул на Петлю, — никого нет, мы прикончили двоих, но это мелочь, сами не знают, где их хозяин скрывается, если не помер ещё. Или ты не всё сказал, падла?

Петля засучил ногами, стараясь отодвинуться от наклонившегося к нему здоровяка, и чуть было не упал вместе с табуретом.

— Не знаю я, всё что знал, сказал, чем хошь поклянусь. Фраер этот, что меня бил, может он его скрывает. А Хромой был плох совсем, того и гляди гикнется, я видел, вот те крест.

— Фраер? — старичок поковырялся под ногтями, они были грязные и неровно обгрызаны.

— Ищем, приметный он, пятерых наших порешил, сволочь.

— С хозяевами зверинца разобрались?

— Убёгли они тоже, но я доберусь, будь уверен.

— Смотри у меня, не справишься, в расход.

— С этим что делать?

— Раз не знает ничего, он мне не нужен, — Аристарх поднялся, брезгливо отряхнул штаны, — это что такое?

Раздался сдавленный крик, и почти сразу внутрь сарая, словно рождаясь из тьмы и тумана, начали забегать люди с короткими карабинами и шашками, двигались они уверенно и расторопно, словно на войсковой операции. Чума схватился за рукоять револьвера, получил удар в висок и свалился, как подкошенный. Двух подручных сбили с ног, и тут же изрубили, они валялись рядом с Петлёй, кровь смешивалась с содержимым кишок. Вооружённые люди окружили старичка, ударили прикладом под колени, придержали, чтобы тот не свалился совсем. Так он стоял минут пять, бешено вращая глазами, и обещая своим врагам жуткую смерть.

— Чего не можешь сделать — не обещай, — послышался голос от входа в сарай.

— Хромой, — прошипел старик, — живой, падла.

Белинский, которого поддерживал человек в военной форме без петлиц и погон, не торопясь подошёл к поверженному противнику, протянул левую руку, в которую тут же вложили казачью шашку.

— Извести меня хотел, Аристарх? — Хромой кашлянул, болезненно скривился, — забрать себе всё моё? Я жив, как видишь. А ты — нет.

Тускло сверкнуло лезвие, перерубив шею почти до конца, голова старика повисла на коже и хрящах, монокль упал, тело, стоящее на коленях, выплеснуло фонтан крови, несколько капель попали на Хромого, тот не обратил на них внимания.

— Ну что, Пахом, всех успокоили? — спросил он у усатого мужчины с военной выправкой и в военном же френче со следами от срезанных петлиц, который только сейчас зашёл в сарай.

— Как есть, ваше благородие, чистота, последнего только что угомонили.

— По дому пробежался?

— Сейчас займёмся.

— Превосходно, — Хромой развернулся, и медленно заковылял к выходу, не оборачиваясь, — Чуму хорошенько расспроси, где ценности они держат, а как скажет, в подвал к нам забери, если будешь бить, то не до смерти, ещё пригодится. Ну а если будет противиться, то в расход. Как все их нычки отыщешь, подожги тут всё, трупы прежде в дом снесите, чтобы уж наверняка. Кто ещё жив, прикончить.

— С Петлёй что делать?

— Я же сказал, — раздражённо произнёс бывший поручик, — кто жив, прикончить. И эту падаль, соответственно, тоже.

Дом Чумы, стоящий в глубине Иртышской улицы, запылал утром в половине седьмого, минут через пятнадцать к двухэтажному деревянному зданию, полностью охваченному огнём, подъехал пожарный обоз, состоящий из телеги, в которую были запряжены две лошади, большой бочки с водой, и лестницы. С первого взгляда было понятно, что тушить здесь почти нечего, пожарные растянули рукав, и качая помпу, начали поливать соседние строения, начав с сарая, у которого начала тлеть крыша. Там же, внутри, они нашли обезглавленное тело, которое прибывшие милиционеры опознали по валяющейся рядом голове.

Инспектор Зорькин вертел в руках найденные деньги, думая, что с ними делать, когда зазвонил телефонный аппарат. Он выслушал сбивчивый рапорт, почти не переспрашивая, потом положил трубку, окинул Гришечкина и бледно-серого Федора усталым взглядом, закурил, и в два глубоких затяга высосал папиросу.

— Самодеятельность мне здесь развели, — ровным тихим голосом сказал инспектор, давя окурок в жестяной пепельнице, сделанной из консервной банки, — один с фингалом под глазом разгуливает, донжуан недорезанный, другой пьяным на службу заявляется, вы где работаете, товарищи агенты? В писчебумажном магазине, или может в лавке нэпманской? Изъятие средств оформлять разучились?

— Я же сказал, — попробовал возразить Гришечкин.

— Ты сказал, — Зорькин устало пожевал губами, потом изо всей силы бухнул кулаком по столу и заорал, — всех уволю к чёртовой матери! Развели здесь непойми что! Кто такой этот Травкин, по картотеке смотрели?

— Никак нет. Только он Травин.

— Ладно, — голос Зорькина снова стал тихим и ровным, он закрыл лицо ладонями на секунду. — отложить Травина, только что со Второй речки звонили, из Океанского отделения, в доме Беликова, известного по кличке Чума, обнаружили труп Аристарха Трофимовича Кузнецова, он же Речник. Кто это, надо объяснить?

Гришечкин замотал головой. Фёдор тоже попробовал помотать, его чуть не вырвало, лицо ещё больше посерело, комната заходила ходуном. Как ни странно, вид страдающего фотографа привёл инспектора в хорошее настроение.

— Значит так, Лёня, бери Писаренко, Леймана и ещё кого, кто аппарат фотографический в руках держать умеет, и дуйте на Иртышскую улицу, там вас уже ждут. По словам милиционера, дом ещё горит, и гореть будет часа три, не меньше, но сарай, где Речника нашли, в целости, осмотрите всё там. Бегом!

Гришечкин бросил виноватый взгляд на Федю, и выскочил из кабинета.

— А ты, товарищ Туляк, иди к товарищу Берсеньеву, пусть оформит деньги как положено, после посмотрите картотеку, вдруг кто похожий имеется, если же нет, кто у нас самый бесполезный? А, вот кто, бери Домбрича, и веди на квартиру, рано или поздно он туда заявится. И карточки его отпечатай, чтобы на улицах раздать постовым, вдруг заметят.

— Нету карточек, — Федя справился с качкой кое-как, и держался за стул двумя руками.

— Ну так словесный портрет составь, приметы есть у него?

— Есть. Собака и рост большой. Лицо пропорциональное, подбородок квадратный…

— Стоп, — Зорькин поднял ладонь вверх, — всё это на бумаге напиши, и постовым раздайте. Как найдут, пусть задержат и сюда, но без грубостей, потому как для выяснения обстоятельств. А ты чтобы через два часа был здесь бодрый и трезвый, на Вторую речку поедешь, они там такого наснимают, следователь засмеёт, а у нас с прокуратурой и так проблем хватает. Ясно? Запомнил, что сделать надо?

— Да.

— Тогда иди, Федя, с глаз моих долой, а то передумаю. Ещё раз тебя в таком виде на службе увижу, выгоню без оправданий.

Сергей разминулся с агентами уголовного розыска на четверть часа. Он, выйдя из дома 9 по Комаровской улице, повернул направо, а агенты пришли слева, со стороны дома номер 15. Комната Травина была заперта, пришлось искать Аграфену Степановну, брать у неё ключ, хозяйка таких переживаний вынести не могла и глотала сердечную настойку, однако напоила травяным чаем Федю и Домбрича, сутулого тощего мужчину с несвежим цветом лица. Чай на Туляка подействовал словно живая вода, похмелье постепенно отпускало, и Фёдор даже съел без неприятных последствий два пирога с картошкой, пока сочинял словесный портрет Травина.

Сам Травин в это время был уже в районе Суворовской улицы, у дома Фальберга. Дом встретил его запертой на замок дверью и пустыми комнатами, в которые, судя по оставленным вещам, должны были вернуться. За прошлую ночь здесь побывало, если обратить внимание на следы, не меньше десяти человек, под стол закатился винтовочный патрон, пахло оружейной смазкой и порохом, а ещё жжёной бумагой. Из сарая исчез автомобиль, отпечатки протектора, ведущие к воротам, были глубже, чем те, которые оставила машина, заезжая в сарай, к ним прибавилась колея от узких колёс гужевой повозки. Видимо, бывший царский офицер, а ныне вор, собрал команду и отправился мстить реченским, мысленно Травин пожелал ему удачи в истреблении себе подобных. Пометки судмедэксперта волновали его куда больше, чем споры между бандитами.

Виноградский считал, что Лену Кольцову задушил левша. Он сомневался, но всё же сделал такое предположение, и отметил, что душили её со стороны ног, когда Кольцова лежала на животе, то есть стороны убийцы и жертвы совпадали. Травин, в отличие от профессора, видел девушку на месте убийства, Кольцову душить сподручнее было, подойдя справа, правая рука убийцы получала опору, а левая оказывалась на весу, и поэтому теорию о левше он воспринял всерьёз. К тому же череп Петрова пробили с правой стороны, удар был такой силы, что раздробил кости черепа, и в этом случае преступник действовал явно левой рукой.