Андрей Никонов – Личное дело (страница 27)

В гардеробе молодые люди сдали верхнюю одежду, Сергей спросил у гардеробщика, где здесь Викентий Альбертович.

— Который бинокли раздаёт? — гардеробщик ткнул пальцем в тощего мужчину в кепке, — так вон они сидят.

— Я сейчас, — Травин оставил Веру у зеркала, прихорашиваться, а сам подошёл к раздатчику биноклей, — мне две штуки дайте. Фамилия моя — Травин, не оставляли чего?

Викентий Альбертович чуть моргнул косым глазом, достал два бинокля, подсунул под них маленький конверт.

— Пятьдесят копеек, товарищ, — тонким, почти женским голосом сказал он, — как члену профсоюза.

Сергей расплатился, забрал конверт, убедился, что жирное пятно, загнутый угол и слово «комхоз» находятся там, где нужно. Хромой предлагал встретиться у зоопарка в Гнилом углу в три часа дня, прийти Травину следовало с машинкой, которую он себе оставил.

— Где у вас зоопарк находится? — спросил Сергей у Веры, отдавая бинокль.

— Зачем тебе? Впрочем, не важно. Один зоосад остался, в Гнилом углу. Это если по Беговой мимо ипподрома идти до конца, а потом по старой военной дороге то где-то две версты в сторону бухты, немного не доходя до форта Линевича. У машинной станции комхоза поворачиваешь направо, и ещё с четверть версты. Местные хорошо знают, а ты лучше извозчика возьми, иначе запутаешься. Ты куда собрался?

— В зал.

— Так не пойдёт, — Вера надула губки, — сначала в буфет, возьмём пирожных и конфет кулёк, а ещё я крем-соды хочу. Давай, кавалер, пригласил даму, изволь исполнять её прихоти.

Травин не стал говорить, что дама, собственно, пригласила себя сама, купил газированной воды и эклеров, и потащился со всем этим в зрительный зал. Он был в этом не одинок, большинство зрителей, особенно на галёрках, располагались в креслах с продуктами питания. И не только из буфета, в соседнем ряду лысый толстяк, вытирая череп платком, держал на коленях нарезанную ветчину и крутые яйца. Места в бельэтаже позволяли рассмотреть всё, что творится на сцене, только Маневич через бинокль глазела больше в партер и вокруг себя, выискивая знакомых, а когда находила, начинала о них Сергею рассказывать. Знакомых у Веры было предостаточно, всем она давала хлёсткую характеристику, а потом и артистам досталось.

Молодому человеку постановка неожиданно понравилась. По сюжету и действующим лицам она повторяла фильм «Профсоюзная путёвка» того же автора Демьяна Кострова, в котором Травину довелось сниматься не так давно в Пятигорске в качестве дублёра, но сюжет упростили, добавили музыкальных номеров и танцы. Главный герой, литейщик Трофимов, стал партийным активистом, а германский миллионер превратился в американского. Трофимов и Клара Риттер танцевали фокстрот, белогвардейцы перед тем, как напасть, исполнили лезгинку, а сцена в поезде перед, собственно, пролетарским поцелуем, растянулась, позволив главным героям исполнить две арии на оперный манер. В конце дети сплясали вокруг новой учительницы почему-то американского языка весёлый танец, и на этом двухчасовое представление в шести частях с двумя антрактами закончилось.

Сергей и Вера не стали садиться в переполненный трамвай, а прогулялись по бывшей Светланской до «Версаля», Травин по дороге купил в киоске «Красное знамя», «Дальне-восточный вымпел» и «Приморский молодняк», и доставив певичку в номер, их быстро просмотрел. Фотографий Ляписа не было ни в одной газете. По опыту Сергея, такое могло случиться, если гранки внимательно изучили в ОГПУ, и найдя фото агента, из публикации изъяли. И это значило, что теперь окротдел в курсе смерти последнего, шестого члена опергруппы ИНО.

Травин ошибался. Газета «Красное знамя», куда Фёдор Туляк передал снимки, печаталась ночью, чтобы оказаться в киосках Центропечати в семь утра, и фотографии Ляписа в номер четверга не попали. Метранпаж закончил верстать пятничные гранки к четырём часам дня, вложил оттиски в конверт, и отправил с курьером на Дзержинскую 22, уполномоченному секретно-информационного подотдела Белодеду.

Тот вычитывал будущую газету часа полтора, с карандашом в руке и с перерывами на чай, до раздела происшествий добрался к концу рабочего дня, и обнаружил, что случайно поставил на типографский оттиск стакан. Вода, пропитавшая бумагу точно там, где находилось лицо умершего, сделала его совершенно неразборчивым. Не случись этого, в оперативный отдел отправился бы клочок газеты, но Белодед был человеком ответственным и скрупулёзным. Гранки он подписал, поскольку решил, что коли никто этого человека не хватился, то и ничего важного тот из себя не представляет, отдал их курьеру, потом всё же позвонил в типографию, и приказал прислать оригиналы фотокарточек вместе со свежим выпуском пятничной газеты, чтобы подразделения окротдела ОГПУ могли сверить их со своими сексотами или лицами, находящимися в разработке.

Когда Сергей вернулся домой, Султан спал в коридоре возле его комнаты. Дверь у Нюры была закрыта, в щель пробивался свет, а вот Фёдор или спал, или куда-то ушёл. Травин поменял пальто на военную куртку, а штиблеты — на привычные ботинки, потрепал пса по голове, положил на тарелку большой кусок варёной печёнки, купленный по дороге, и задумчиво смотрел, как он исчезает в пасти добермана. Пёс жевал лениво, видимо, сегодня уже наелся.

Сперва Травин склонялся к мысли, что Султана надо взять с собой, но потом передумал, вид здорового пса мог повлиять на предстоящий разговор, а способов добиться откровенности от собеседника, у Сергея и так было предостаточно. Поэтому он ограничился ножом и кольтом.

— Скоро вернусь.

Доберман на секунду оторвался от печёнки, повилял обрубком хвоста, и снова принялся за еду, а Травин вышел из дома и направился в сторону Первой речки. Над городом стояла ясная апрельская ночь, звёздная, с краешком луны, скрывающейся за горизонт. С Амурского залива дул пронизывающий ветер, гнал по Китайской улице обрывки газет и шелестел остатками прошлогодней листвы под заборами. Редкие электрические фонари отбрасывали короткие тени на мокрый булыжник, когда Сергей проходил мимо храма Покрова Божией Матери, его догнал бельгийский трамвайный вагон, узкий, с облупившейся краской и открытой площадкой, на которой стоял кондуктор в фуражке, держась за латунную стойку. Воздух пах солью, угольным дымом и весной.

Суворовская улица освещалась тремя тусклыми газовыми фонарями на перекрёстках, остальные участки тонули в ночной тьме — домовладельцы и съёмщики берегли топливо, и включали его исключительно по необходимости. Травин по памяти отыскал калитку участка Фальберга, дом стоял с полутёмными провалами окон, неяркий свет горел и в башенке. Баня, на которую любил пялиться коммерсант, находилась на Железнодорожной улице, и граничила с участком Рудика, наверняка сейчас коммерсант терзал свой телескоп. Сергей толкнул полотно из штакетника, закрытое на верёвочную петлю, цыкнул на собаку, выскочившую из конуры, и не обращая внимания на её лай, разлетавшийся по округе вместе с брехнёй других собак, постучал в дверь. Пришлось ждать две или три минуты, когда в приоткрывшейся створке показалась изрытая оспинами физиономия с толстыми губами, узким лбом и носом картошкой. Незнакомец держал в руке керосиновый фонарь, луч света бил Травину прямо в лицо.

— Чего надо?

— С Фальбергом поговорить.

— Нет тут таких, — фонарь качнулся, Сергей заметил отблеск на воронёной стали пистолета, дверь захлопнулась.

Травин постучал ещё раз, сильнее, и когда створка распахнулась, чтобы показать дуло револьвера, смотрящее ему в грудь, резким толчком вогнал дверное полотно в косяк, зажав кисть низколобого. Тот захрипел, попытался вырваться, но Травин вдавил ещё сильнее, револьвер упал на доски с глухим стуком, Сергей ботинком отпихнул его с крыльца, рванул дверь на себя, и в тот же миг врезал кулаком в выдвинувшуюся челюсть.

— Кого там принесло? — крикнули с лестницы.

— Меня, — ответил Травин и, не глядя, вогнал колено в бок охраннику, тот отлетел к стене, но, как пьяный бык, снова бросился вперёд, и напоролся на прямой в солнечное сплетение.

Наверху послышался топот, и звук захлопнувшегося люка, у стенки подвывал низколобый, не зная, за что первым делом держаться — за живот, руку или зубы. Молодой человек чуть подождал, не выбежит ли кто-нибудь ещё, поднялся по лестнице, уселся на ступени перед дощатой преградой, постучал рукоятью кольта по стене.

— Эй, Фальберг, — сказал он, — открывай. Гости пришли.

Наверху что-то двигали и тяжело дышали, послышался глухой стук металла, потом какие-то мелкие предметы упали на пол с громким стуком и покатились.

— Револьвер заряжаешь? Это правильно. Давай договоримся, откроешь, я просто тебя поспрашиваю, и всё. Башенку твою я осмотрел, мне вылезти на крышу, разбить окно, а потом тебя вверх ногами подвесить — пара минут. Или дом подожгу, это ещё веселее получится, ты попробуешь спрыгнуть, обгоришь, поломаешь себе всё, что можно, и тут я тебя порасспрашиваю тщательно.

— Что вы хотите? — послышался глухой голос.

— Вопросы у меня о товарище Петрове.

— Вы из ОГПУ?

— Нет, я сам по себе.

— А зачем вам Петров?

— Денег он мне должен. Много.

— Сколько?

— Ты на себя долг хочешь взять? — Травин прикинул образ жизни Петрова, — девяносто шесть косых набежало.