Андрей Никонов – Артист (страница 35)

– Это будет стоить вам десяти процентов, товарищ Лившиц, – холодно сказала Мурочка.

– Не надо имён, – прошипел собеседник, – и вы слишком дорого себя цените, барышня, я ведь опять могу передумать.

– Через неделю, – женщина подошла к двери, – жду телеграмму, а потом и вас. Иначе будете иметь дело с Завадским, он вам устроит такой акт согласия, до смерти не забудете.

Мурочка вышла на улицу, на углу гостиницы её ждала пролётка, там сидел франтоватого вида мужчина со сломанным набок носом и тонкими усиками.

– Дело сделано, Базиль, – женщина отобрала у него вожжи, хлестнула кобылу.

Пока пролётка бодро ехала по дороге в Пятигорск, она пересказала Базилю свой разговор с Лившицем.

– Этот гад захотел почти половину, – сказала Мурочка.

– Убить его? – Базиль курил, равнодушно глядя по сторонам. – Это займёт десять минут.

– Ни в коем разе, но ты должен проследить, чтобы он никак не связался здесь с кем-то ещё, иначе наш план раскроется.

– Ты же не собираешься отдавать ему половину? Может быть, просто заменить ящики и пусть едет куда пожелает?

– Этот дурак хочет, чтобы мы его отвезли в безопасное место, значит, наймет кого-то, чтобы мы его не убили по дороге, а что повезёт, не скажет. Но это не важно, как только груз будет на месте, от Лившица ты избавишься, в суматохе никто не заметит. А когда спохватятся, свалят всё на Завадского, вот он удивится.

Базиль приподнял уголок рта, для него это был признак безудержного веселья. Мурочка тоже рассмеялась, свободно и заразительно.

– Всё-таки мы разбогатеем, – сказала она, – ещё неделя, Базиль, и мы станем безумно богаты.

Глава 17

– Вы пройти не можете.

Режиссёр Свирский растерянно посмотрел на невысокого толстячка, стоящего перед лифтом. Сам он сидел в коляске и поэтому глядеть приходилось снизу вверх, отчего режиссёр чувствовал себя унизительно. Толстячок сложил ручки на объёмном животе и склонил голову набок, преграждая проход, за его спиной стояли двое носильщиков и дворник.

– Почему? – спросил Свирский. – Я ведь здесь живу.

– Товарищ, – сказал толстячок высоким голосом, – за гостиницу не уплачено. Двадцать три дня, номера по пятнадцать, десять и восемь рубчиков, итого семьсот пятьдесят девять пожалте, к этому плата за ресторанное обслуживание, сто восемнадцать рублей сорок копеек, и за мыльные принадлежности – четыре рубля с полтиной. Итого восемьсот восемьдесят один рубль девяносто копеек извольте внести в кассу гостиницы.

– Но я этим не занимаюсь, позвольте, у меня есть счетовод, он должен расплатиться. Я режиссёр, человек искусства, я снимаю картины, а не номера.

– Если вы говорите о товарище Парасюке, то он исчез.

– Как исчез?

– Растворился, – толстяк всплеснул руками. – Я говорил с ним вчера перед его отъездом, и он клятвенно обещал выдать деньги сегодня до десяти утра. Уже в седьмой и окончательный раз, между прочим. Но его комната пуста, в гостинице он со вчерашнего дня не появлялся, ваш счетовод – сбежал.

– Хорошо, – Свирский порылся в кармане, – я заплачу за свой номер, надо же мне где-то жить.

Режиссёр достал пачку денег, собираясь пересчитать, но толстяк выхватил их у него из рук.

– Шестьсот восемнадцать, – торжественно сказал он, пошелестев бумажками. – Итого пожалте двести шестьдесят три целковых и опять же девяносто копеек.

Возле лифта собрались люди, они с интересом смотрели на происходящее, переговаривались и тыкали в режиссёра пальцами. Гриша деликатно отошёл в сторону, делая вид, что он здесь совершенно ни при чём. Свирский чувствовал себя отвратительно. Нога болела, голова раскалывалась, хотелось помыться и выпить коньяка, но доступ к номеру закрывал директор гостиницы.

– Я телеграфирую, и мне пришлют деньги, – выложил режиссёр последний козырь, – это какое-то недоразумение.

– Вот когда вышлют, тогда и поговорим, а пока что, товарищ, извольте обождать. Николай! Николай, где милиция?

– Сейчас бегут, Борис Леонидович, – швейцар вытирал красное лицо платком и отдувался, – аж в Цветнике поймал.

– Где мошенник?

Вслед за швейцаром появился милиционер, на его вопрос толстяк ткнул коротким пальцем в Свирского и начал объяснять, тряся бумажками и квитанциями. Постояльцы гостиницы смеялись и подбадривали служителя закона. Унижение длилось пятнадцать минут, пока милиционер составлял протокол и записывал свидетелей, потом режиссёра вытолкали на улицу. Гриша всё это время держался в стороне и только у входа перехватил ручки коляски. Водитель «фиата» закурил папиросу, на его лице было написано презрение. Он тоже стоял внутри и всё слышал.

– Со мной расплатятся? – уточнил он.

– Ты получил позавчера аванс, – напомнил Гриша.

– А остальное?

– Получишь потом.

Водитель пожал плечами и распахнул дверцу.

– Я буду жаловаться в профсоюз, – на всякий случай заявил он, – это безобразие.

Свирский перебрался в автомобиль, Гриша полез было за ним, но режиссёр его остановил.

– Беги на почту и телеграфируй в «Совкино», пусть вышлют остаток. Срочно!

Гриша кивнул и убежал. Режиссёр пересчитал оставшиеся деньги, радуясь своей предусмотрительности – в другом кармане лежали ещё двести рублей.

– Поехали, – скомандовал он шофёру, – ноги моей больше не будет в этом клоповнике. Давай, сейчас повернёшь направо, на Карла Маркса, и снова направо на Красноармейскую, остановимся там.

Травин расстался с Кольцовой на углу Карла Маркса и Красноармейской, они договорились встретиться утром, когда Сергей сходит на почту за журналом и ещё раз поговорит с Федотовым. На первом этаже за конторку вернулась дама с веером, она листала журнал и неодобрительно посматривала в сторону Гриши Розанова, помощника Свирского, который курил, сидя у окна.

– Привет, – поздоровался с ним Сергей, – ты чего такой смурной?

– А, это ты, – Гриша вяло пожал протянутую руку, – точно, ты тоже здесь живёшь.

– Что значит – тоже?

– Теперь и Арнольд Ильич сюда перебрались, вышибли его из «Бристоля».

– За что это? – Травин сел рядом, тоже достал папиросу.

От Гриши несло водкой.

– Да Парасюк, сволочь, за гостиницу не расплатился и исчез. Свирский меня на почту послал, за деньгами, а сейчас ответ из треста пришёл, что они две недели назад все деньги до копеечки по смете переслали. Это ж сорок тысяч рублей.

Травин присвистнул.

– Так чего, Матвей Лукич ваш в бегах за растрату?

– Ага, следователь сейчас должен прийти, Ильич рвёт и мечет, уже коньяком налакался, гад. С тобой тоже не расплатились?

– С этим всё в порядке, отдали полностью ещё позавчера, – улыбнулся Сергей, вспомнив, как сам себе отсчитал зарплату, – а когда Лукича видели в последний раз?

– Да Савельев говорит, что Парасюк вчера днём уехал вместе с Малиновской, но должен был вернуться, он их отъезд камерой снимал фотографической, говорит, две катушки отщёлкал, хвастался, что только одна карточка плохо вышла. Я звонил на карьер, там сказали, вечером вчерашнего дня отбыл обратно, в Пятигорск, на извозчике. В гостинице нет, номер пуст. Я в банк, там говорят – снял этот подлец все деньги подчистую ещё десять дней назад. Бегом снова на почту, а там тоже шиш. Получается, он только с Малиновской расплатился и аванс выдал, а остальные-то где? Где, я тебя спрашиваю?

Гриша затянулся аж до гильзы, вдавил окурок в пепельницу.

– Савельев точно его видел? И что за карьер?

– Где-то около Минвод, новый посёлок строится, кажется, гора называется – Ящерица. Нет, Змейка. Он их даже на карточку запечатлел, а как прознал, что денег не будет, заявил, мол, плёнки картины отдаст только через суд. Сейчас с Муромским водку глушат в кофейне у Цветника, тот тоже жук, забрал реквизит и сказал, что на базаре продаст или в театр, я отобрать хотел, так пистолет достал и на меня наставил. Нет, вот увидишь, ноги моей больше здесь не будет, я к Эггерту уйду или к Протазанову в «Межрабпом», там платят регулярно, и фильмы два, а то и три раза в год. Но какой подлец, а?

– Лукич?

– Свирский. Заявил, что его это не касается. Нас сейчас из комнат вышибут, на обратный билет денег нет, а он здесь сидит, коньяками пьянствует, икру в номер заказал. Дождусь следователя, и всё ему выложу, и про лишние дни съёмок, которые не по смете, и про актрис, которых Свирский соблазнял, и про его вторую жену в Гомеле, и как он с Лукичом деньги лишние делить собирался. Всю подноготную!

– Удачи, – Травин поднялся, решая, сначала в номер подняться или всё-таки оператора найти, – держи хвост пистолетом. Кстати, «маузеры», я так понял, тоже у Муромского?

Гриша только рукой махнул, уставился в окно и сжал кулаки. Ему было очень жаль себя, загубленной молодости и чёрной паюсной икры с коньяком, которых у него, Гриши, на ужин сегодня точно не будет.

Оператора Сергей нашёл именно там, где и сказал Гриша Розанов. Тимофей сидел за столиком вместе с артистом Муромским, перед ними стояла почти пустая бутылка вина. Савельев ковырялся в тарелке с ростбифом, артист откинулся на спинку стула и тяжело дышал. Травин сел рядом.

– Ну что, – спросил он, – вас тоже с деньгами прокатили?

– Не режь по больному, дорогой товарищ по несчастью, – Муромский с сожалением посмотрел на бутылку, – соль на рану не сыпь, зияет свежей кровью разодранная плоть. Вот ведь как, вроде и приличный с виду человек Свирский, а на тебе, оказался злодеем последним, гнидой подколодной. Но ничего, мы с Тимофеем Леонидовичем своё возьмём, да. Приструним негодяя советским рублём.