Андрей Николаев – Оседлавшие Пегаса (страница 4)
В самом деле, в редком из сражений прошлого века бывало вместе столько убитых, раненых и в плен взятых, сколько под Бородином оторванных ног и рук. На месте, где перевязывали раны, лужи крови не пересыхали. Нигде не видал я таких ужасных ран. Разбитые головы, оторванные ноги и размозженные руки до плеч были обыкновенны. Те, которые несли раненых, облиты были с головы до ног кровью и мозгом своих товарищей…
Сражение не умолкало ни на минуту, и целый день продолжался беглый огонь из пушек. Бомбы, ядра и картечи летали здесь так густо, как обыкновенно летают пули; а сколько здесь пролетало пуль!..
Какое ужасное сражение было под Бородином! Сами французы говорят, что они сделали 60 тысяч выстрелов из пушек и потеряли 40 генералов! Наша потеря также очень велика. Князь Багратион тяжело ранен. “Оценка людей, – говорит Екатерина, – не может сравняться ни с какими денежными убытками!” Но в отечественной войне и люди – ничто! Кровь льется, как вода, – никто не щадит и не жалеет ее! Нет, друг мой, ни берега Дуная и Рейна, ни поля Италии, ни пределы Германии давно, а может быть никогда ещё, не видали столь жаркого, столь кровопролитного и столь ужасным громом пушек сопровожденного сражения! Одни только русские могли устоять: они сражались под отечественным небом и стояли на родной земле.
Я видел это неимоверно жестокое сражение и ничего подобного в жизнь мою не видал, ни о чём подобном не слыхал и едва ли читывал. Я был под Аустерлицем, но то сражение в сравнении с этим – сшибка! Те, которые были под Прейсиш-Эйлау, делают почти такое же сравнение».
Одни только русские смогли устоять – они отдали врагу поле битвы, но не победу. Позднее эту же мысль Глинка выразил в следующих стихотворных строках:
В Москву братья прибыли 13 (1) сентября. Впечатления от Первопрестольного града было грустное: «Вот уже другой день, как я в столице, которую так часто видал в блестящем её великолепии, среди торжеств и пирований, и которую теперь едва-едва могу узнать в глубокой её печали. О, друг мой! Что значит блеск городов, очаровывающий наши чувства? Это самая тленная полуда на меди, позолота на пилюле! Отняли у Москвы многолюдство, движение народа, суету страстей, стук карет, богатство украшений – и Москва, осиротелая, пустая, ничем не отличается от простого уездного города! Все уехало или уезжает».
В опустевшем городе состоялась короткая встреча всех пяти братьев – Василия, Сергея, Григория, Ивана, Фёдора. События войны собрали их на один день в квартире Сергея Николаевича. Братья застали его за противоестественным, кощунственным делом – редактор журнала «Русский вестник», поклонник красоты и мысли, – уничтожал книги. С ожесточением и злостью он хватал наиболее роскошные издания. С сухим треском отрывались переплёты и летели на пол. Затем Сергей Николаевич рвал содержимое книг. На лице его были решимость и отчаяние.
Братья без объяснений поняли его. Библиотека была гордостью Сергея Николаевича, это было его единственное богатство, и он не хотел оставлять его врагу. Не хотел, чтобы захватчикам достались эти книги, и не столько как материальная ценность, а как интеллектуальное богатство, наследие всех древних и новых культур. В тех, кто скоро будет хозяйничать в Москве, Сергей Николаевич видел завоевателей, гуннов новейшего времени.
Москву братья оставили в день вступления в неё победных корпусов Великой армии. С высокого кургана у Боровской переправы на Москва-реке Фёдор Николаевич наблюдал за пожаром старой столицы: «Я видел сгорающую Москву! Она, казалось, погружена была в огненное море. Огромная чёрно-багровая туча дыма висела над ней. Картина ужасная!»
Вид гибнущего города вызвал у Глинки воспоминания о его историческом прошлом. В 1541 году Москва была захвачена крымскими татарами, разорившими и сжегшими город дотла. Летопись того времени отмечала: «Все улицы были наполнены кровью и трупами, и Москва-река мёртвых не пронесла!» Почти так же поступал город в 1612 году. Но каждый раз он вновь возрождался из пепла, как сказочная птица Феникс. Возродится Москва и на этот раз, полагал Фёдор Николаевич, вспоминая слова Кутузова, сказанные им на военном совете в Филях: «Потеря Москвы не есть ещё потеря Отечества».
Мысль главнокомандующего Глинка связал с рассуждениями немецкого философа Г. Лейбница о том, что настоящее всегда беременно будущим. А настоящим была для Фёдора Николаевича вера солдат и офицеров в своего вождя, решимость всех сражаться с захватчиками до их полного изгнания из пределов России, широкое народное движение против завоевателей. Это предчувствие будущего, по мнению Глинки, должно стать «некоторым образом повторением прошедшего: оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается».
«Будем надеяться!» Спустя неделю после оставления Москвы Фёдор Николаевич был в Рязани. По пути туда он проехал через города Коломну и Зарайск.
Едва успел взглянуть на могучие башни первого из них, раскинувшегося при слиянии Москва-реки и Оки, как вихрь всеобщего смятения унёс дальше. Фёдор Николаевич не успел даже отыскать здесь своего двоюродного брата Владимира Глинку, с которым вместе учился в шляхетском корпусе.
В Зарайске Глинка задержался немного больше. Маленький городок на берегу светлого Осетра, притока Оки, привлёк его старинным кремлём, расположенным на возвышенном месте у переправы через реку. Когда-то он служил надежной опорой против татар, часто разорявших Рязанскую землю.
В самой Рязани Фёдор Николаевич был мало, но день или два провёл в виду города, ожидая на переправе через Оку своей очереди. Переправ было мало, паромы, удерживаемые ветхими канатами, едва могли поднять десяток лошадей и несколько человек, на берегу реки скопились сотни повозок; тысячи семей расположились здесь лагерем.
Глинку поразили обширность открытых пространств Рязанщины, её малонаселённость. Он отметил, что мужчины здесь рослые, крепкие, но несколько суровые. Женщины же, напротив, приветливы и ласковы. Они ходят в шушунах, а на голове носят остроконечные кички, что придаёт им необыкновенно рослый вид. С приезжими они обращаются со словами «добрый господин, касатик», друг к другу – «подружка-ластушка».
В Рязани Глинка рассчитывал остановиться, здесь он хотел оставить раненого брата, но им велели убираться (как он отметил в дневнике) в Касимов. Уезжая из города, Фёдор Николаевич отметил: «И здесь все волнуется. Бог знает от чего?»
На первый взгляд этот вопрос кажется риторическим, не требующим ответа. Но из последующих наблюдений писателя становится понятным, что это не так. Глинка с возмущением отмечал, что по той самой дороге, на которой раненые солдаты падают от усталости, везут на огромных телегах предметы роскоши и моды – вазы, зеркала, диваны, скульптуру и… французских учителей.
По поводу последних Фёдор Николаевич вспоминал анекдот, прочитанный им в одном из прошлогодних номеров «Вестника Европы».
Некоему господину снится сон о том, будто бы Россия подверглась новому нашествию татар. Москва окружена врагами. Повсеместно раздаются стоны и вопли осажденных. Тогда предводитель татар хам Узлу разрешает женщинам оставить город. Им можно взять с собой всё, что они в состоянии вынести.
И вот господин, видящий этот сон, с тревогой ищет среди огромных толп женщин, оставляющих город, свою жену. Вот она. её еле видно под огромным коробом, который она взвалила на себя. Благодарный муж облегченно вздыхает – разумеется, в этом коробе их дети. Но – о ужас! – короб раскрывается, и из него бодро выскакивает учитель-француз.
Приведя этот анекдот в своём дневнике, Глинка заключил: «Спасают купидонов, Венер, а презирают стоны бедных и не смотрят на раны храбрых! Гремит гром, но не всякий ещё крестится».
В своих записках Фёдор Николаевич много места отводил фактам социального неравенства, несправедливости. Но вместе с тем немалое место на страницах его дневника находят и глубоко патриотические поступки людей самых различных социальных групп. И это глубоко оправданно. Писатель фиксировал жизнь во всех её проявлениях, а Отечественная война была богата самыми противоречивыми событиями; она равно несла горе и в крестьянские, и в дворянские семьи. Потому она и стала Отечественной, что заставила подняться на борьбу с захватчиками представителей всех классов тогдашней России. Очень показательной в этом отношении является судьба семейства Тучковых.
Приблизительно в то время, когда братья Глинки скитались по дорогам Рязанщины, в тверское имение Тучковых приехал Алексей Алексеевич, единственный из четырёх братьев, оставшийся в живых.