Андрей Николаев – Оседлавшие Пегаса (страница 3)
На следующий день армия была в Бородино. На высоте, которая вскоре получила имя генерала Н.Н. Раевского, уже строилась батарея. Поля были вытоптаны, исчезли окружающие деревни – все строения их разобрали на укрепления. Русская армия окапывалась, засеками городила прилегающие к полю леса. Солдаты осматривались, офицеры знакомились с неровным, сильно пересечённым полем, в центре которого расположилось село Бородино. Никто ещё не придавал ему особого значения. Название села произносилось без какого-либо выделения его из числа других населенных пунктов огромного поля. Во всей армии были считанные единицы людей, которым раньше было знакомо слово «Бородино»; к ним относились Д. Давыдов, его владелец, и А.А. Тучков 4-й.
По семейному преданию, Александр Алексеевич Тучков услышал название села от своей жены Маргариты Михайловны, когда русские армии подходили к Смоленску. Маргарита Михайловна сопровождала мужа, это был не первый поход в её жизни. Куда бы ни забрасывала судьба Александра Алексеевича, жена всегда была рядом с ним.
И вот однажды во время ночёвки в какой-то деревушке под Смоленском все были разбужены криком Маргариты Михайловны. Александр Алексеевич и служанка, мадам Бувье, встревоженные, прибежали на её зов. Маргарита Михайловна была бледна и дрожала как осиновый лист.
– Где Бородино? – спросила она мужа, едва переведя дух. – Тебя убьют в Бородине!
– Бородино? – повторил Александр Алексеевич. – Я в первый раз слышу это название.
Это не успокоило Маргариту Михайловну. Тогда Александр Алексеевич послал в штаб за картой. Когда её принесли, все стали искать роковое название и не нашли его.
– Если Бородино действительно существует, – заметил Александр Алексеевич, обращаясь к жене, – то, судя по звучному его имени, оно находится, вероятно, в Италии. Вряд ли военные действия будут туда перенесены, ты можешь успокоиться.
Да, до 7 сентября 1812 года Бородино было рядовое и почти никому неизвестное село. Но, предчувствуя его трагическую славу, Глинка подробно описал день прихода русской армии на Бородинское поле:
«“Тут остановимся мы и будем сражаться!” – думал каждый, завидя высоты Бородинские, на которых устроили батареи. Войска перешли Колочу, впадавшую здесь же, в селе Богородине, в Москву-реку, и установились на протяжении холмов, омываемых слиянием этих двух речек. Стало войско – и не стало ни жатв, ни деревень: первые притоптаны, другие снесены. “Война идёт и метёт!” Так говорится издавна в народе. Может ли быть бедствие, лютейшее войны?
Наступает вечер. Наши окапываются неутомимо. Засеками городят леса. Пальбы нигде не слыхать. Там, вдали, неприятель разводит огни; ветер раздувает пожары, и зарево выше и выше восходит на небеса!»
5 сентября шли бои под стенами Колоцкого монастыря и за Шевардинский редут:
«Гром пушек приветствовал восходящее солнце. Поля дрожат, кажется, гнутся под множеством конных; леса насыпаны стрелками, пушки вытягиваются из долин и кустарников… Неприятель, как туча, засипел, сгустившись, против левого нашего крыла и с быстротой молнии ударил на него, желая всё сбить и уничтожить. Пушки наши действовали чудесно. Кирасиры врубались с неимоверной отважностью. Раздраженный неприятель несколько раз повторял свои нападения и каждый раз был отражён.
Во всё время как мелкий огонь гремел неумолчно и небо дымилось на левом крыле. Князь Михайла Ларионович сидел на своей деревянной скамеечке, которую за ним всегда возили, у огня, на середине линий. Он казался очень спокоен. Все смотрели на него и, так сказать, черпали от него в сердца свои спокойствие. В руках его была нагайка, которою он то помахивал, то чертил что-то на песке. Казалось, что весь он превратился в слух и зрение, то вслушиваясь в гремящие переходы сражения, то внимательно обозревая положение мест. Часто пересылался с ним Багратион. Ночь прекратила бой и засветила новые пожары».
На завтра противники отдыхали и почти весь этот день Фёдор Николаевич просидел на колокольне церкви Рождества в селе Бородино. В зрительную трубу он осматривал позицию противника. Французы возводили на своём левом фланге большие редуты, на которых Глинка насчитал сто пушек. Из своих наблюдений и реплик других офицеров, бывших на колокольне, Фёдор Николаевич сделал правильный вывод о том, что противник укрепляет своё левое крыло для того, чтобы перевести максимальное количество войск на правое и создать ударный кулак против левого фланга русской армии.
И вот опустилась ночь на враждующие армии. На стороне русских было тихо. Только изредка перекликались часовые. В лагере французов ярко блестели огни, звучала музыка, раздавалось пение, звуки труб и крики. Но вот Фёдор Николаевич уловил дружные восклицания, ещё и ещё. Он понял: это приветствуют Наполеона, объезжающего войска. С болью подумал: так было и перед Аустерлицем. Что же будет завтра?
На рассвете 7 сентября Глинка был разбужен тучей ядер, пролетевших над шалашом, в котором он располагался со своими товарищами. Все разом выскочили наружу. Вокруг всё пылало. Рушились и горели шалаши, с треском рвались бомбы. На востоке только занималась заря. Между противниками лежал густой туман. Солдаты хватали ружья и шли в огонь.
В этот день Глинка находился в деревне Горки, на главной батарее, и на дороге, где перевязывали раненых. В один из моментов он направился было в ближайший лесок, но его остановил лекарь: «Не заглядывайте в этот лесок, там целые костры отпиленных рук и ног».
Бородинское сражение было, по-видимому, самым кровопролитным за всю предшествующую историю человечества. Артиллерия неистовствовала с обеих сторон. Ядра летали как пули. Небо над центром и левым флангом заволокло чёрным облаком дыма, и над полем здесь как бы опустилась ночь, в то время как на правом фланге сияло полное солнце. Вспышки выстрелов воспринимались как зарницы. Земля дрожала от тысяч залпов и разрывов бомб. День Бородинской битвы современники называли праздником артиллерии. Но, по-видимому, правильнее говорить о празднике всех родов войск, страшном, кровавом празднике. Глинка позднее приводил в «Очерках Бородинского сражения» свидетельство старого солдата о необычайной степени ожесточённости рукопашных схваток: «Под Бородином мы сошлись и стали колоться. Колемся час, колемся два – устали, руки опустились! И мы, и французы друг друга не трогаем, ходим, как бараны! Которая-нибудь сторона отдохнет и ну опять колоться, колемся, колемся, колемся! Часа, почитай, три на одном месте кололись!»
А разве менее упорными были кавалерийские схватки? Ведь именно на Бородинском поле Наполеон потерял большую часть своей кавалерии.
На рубеже XVIII–XIX веков Россия провела не одну войну. Часто в одно и то же время воевали сразу с несколькими государствами, на нескольких направлениях. Позади были Аустерлиц и Прейсиш-Эйлау, но то, с чем столкнулись суворовские чудо-богатыри на Бородинском поле, не походило ни на одно из предыдущих сражений. Люди впервые видели такие гекатомбы трупов, такой огненный смерч, такое невероятное упорство враждующих армий. Не случайно Багратион в один из труднейших моментов сражения с восторгом закричал: «Браво! Молодцы, французы!», но стремительность атак противника сломилась об упорство русских воинов. С чувством исполненного долга Глинка записал через три дня после сражения: «Вечер наступал, и неприятель начал уклоняться. Русские устояли!»
В сражении пулей в голову был ранен Григорий Глинка. Фёдор Николаевич и Василий Николаевич повезли его в Москву. Рана была тяжёлая, но не смертельная. Оберегая брата, ехали не спеша (почти неделю). В дороге Фёдор Николаевич сделал краткое описание только что увиденного и пережитого:
«Застонала земля и пробудила спавших на ней воинов. Дрогнули поля, но сердца спокойны были. Так началось беспримерное Бородинское сражение.
До 400 тысяч лучших воинов на самом тесном по их многочисленности пространстве почти, так сказать, толкаясь головами, дрались с неслыханным отчаянием: 2000 пушек[1] гремели беспрерывно. Тяжко вздыхали окрестности, и земля, казалось, шаталась под бременем сражающихся. Французы метались с диким остервенением – русские стояли с неподвижностью твердейших стен. Одни стремились дорваться до вожделенного конца всем трудам и дальним походам, загрести сокровища, им обещанные, и насладиться всеми утехами жизни в древней знаменитой столице России; другие помнили, что заслоняют собой эту самую столицу – сердце России и мать городов. Оскорбленная вера, разорённые области, поруганные алтари и прахи отцов, обиженные в могилах, громко вопияли о мщении и мужестве.
Русские сердца внимали священному этому воплю, и мужество наших войск было неописуемо. Они, казалось, дорожили каждым вершком земли и бились до смерти за каждый шаг. Многие батареи до десяти раз переходили из рук в руки. Сражение горело в глубокой долине и в разных местах, с огнём и громом, на высоты всходило. Густой дым заступил место тумана. Седые облака клубились над левым нашим крылом и заслоняли середину, между тем как на правом сияло полное солнце. И самое светило мало видало таких браней на земле с тех пор, как освещает ее. Сколько потоков крови! Сколько тысяч тел!