Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 70)

К вечеру в землянке полно народу. Вернулись с работ управленцы. Наконец появляется шофер Панченко. Сам вид его уже требует к себе внимания. Я лежу в своем углу и жду, что теперь будет.

– Вы що? Сидите туточки и нэ бачитэ, що произойшло з нашим начальником тыла, капитаном Островским? Тоди слухайте. Значить, так – приезжает тот капитан Островский до капитана Рудь у первый дивизион. А з капитаном Островским тот еще старшина мордастый с хозроты. Зачем и для чего приезжает, то их личное дело. А мне доподлинно нэ известно. Тильки просит капитан Островский у капитана Рудь машину, шобы, значить, доехать у свои родные пенаты.

– Куды доехать? – переспрашивает с недоумением солдат.

– О… Тожтэмнота. Пенаты, – объясняет Панченко, – у древнерымской армии тылы так прозывались. Все ж то знають, один ты недоумок. «Машину я тэбе дам, – говорить капитан Рудь, – и Елдашбая пошлю. А ты, – говорит капитан Рудь, – обратно пришлешь мнэ з ним канистру спирту».

– Канистру? – переспрашивают солдаты.

– Канистру! – не смущаясь говорит Панченко. – А меньше той шож. Тильки губы марать.

– Ну, а дальше-то што было?

– Шо было? Ты слушай да помалкивай. Так вот. Дал, значит, капитан Рудь капитану Островскому штабной фургон и Елдашбая в придачу. Печка топится, над головой нэ каплет. И сидит тот капитан Островский да старшина мордастый в тепле и уюте. Санаторий. Машину Сергущенко ведет, а рядом Елдашбай сидит. Погода – сами видите. Вода, как во дни великого потопа. Едут они по дороге, а дорога та – аттракцион под названием «крутые горки». Сергущенко клянет и капитана Островского, и капитана Рудь, и Елдашбая. А перед ним лужа во всю ширь дороги, и он тую лужу переплывает. Так этот нехристь Елдашбай хвать его за рукав и шипит, гад, в ухо: «Стой! Глуши мотор!» Ну, Сергущенко на тормоза. Это посередь лужи-то. Цирк! А Елдашбай, гад, в сапогах трофейных, выскочил, сволочь, з кабины и орет как зарезанный: «Машина горит. Машина горит». Ну, капитан Островский да тот мордастый старшина з хозроты – те, як буды во всем, шо ни на есть, так прямо у тую лужу и трахнулись. И смех и грех. Як той капитан Островский на карачках от машины да по воде драпал.

Слушатели смеются до слез. Так ли все было в действительности, неизвестно. Наверное даже, все было совершенно не так! Но какое это имеет значение?! В душе Панченко артист. И он, несомненно, подражает полюбившемуся всем герою Бернеса из фильма «Два бойца» – отчаянному Аркашке-одесситу. Как бы там ни было, но ребята в землянке повеселели.

16 апреля. Мы с Панченко одни остались. Управленцы все на работах. Разбинтовав рану, которая начала гноиться, я стал думать о том, как извлечь из нее осколок. Вооружившись кусочком проволоки, который я вначале обжег, а затем протер водкой, стал зондировать рану. Было нестерпимо больно, но я все-таки нащупал осколок. Теперь нужно подумать, как его зацепить и извлечь из раны. Осколок неровный. Он цепляется за живое тело, срывается и причиняет страшную боль. Панченко сидит рядом на нарах и участливо наблюдает за тем, что я делаю. Наконец он тихо и как-то очень сочувственно говорит:

– Вам, товарищ лейтенант, монтировочка не требуется?

– Какая монтировочка, зачем? – машинально спрашиваю я.

– Как зачем?! А осколок-то вынимать чем?

– Что за монтировочка? – с недоумением переспрашиваю я.

– Дак это ж унивэрсальная железяка. Вы шо, нэ знаитэ? Это ж та, шо мы скаты на машинах монтируем.

Я улыбнулся. Панченко был доволен. Его шутка имела для меня то последствие, что оставил рану в покое. Ковыряться в таком месте – не мое дело, а извлечение осколка следует оставить до более благоприятного момента.

17 апреля. Утро выдалось туманное, наводопелое, и все вокруг казалось окутано было сыростью. Я лежал на нарах. Топилась печка, и нос мой улавливал ароматный запах вареной конины. Татары на улице, около землянки, готовили «махан».

Вдруг я услышал ругань, крики, звук падающего ведра и грубую вякаюшую речь с сильным белорусским акцентом. Возбужденные и злые татары ворвались в землянку, кляня на чем свет стоит замполита полка по-русски, по-татарски, совершенно не стесняясь моего присутствия. Опираясь на палку, в накинутой на плечи шинели, я вышел на улицу. И первое, что я заметил, был залитый водою костер, опрокинутое ведро и куски недоваренного мяса, разбросанные по угольям. Замполита полка майора Куриленко я видел впервые. Он стоял возле кострища, сбычившись всей своей крупной фигурой на косолапых ногах. Посмотрев на меня, майор спросил крайне недружелюбно:

– Ву, хто такой будяте?

Меня поразило это «ву» вместо привычного «вы». И я ответил:

– Начальник разведки полка, лейтенант Николаев.

– Почаму, товариш Николаев, ву ня доложили мяне, как положено быть?

– Извините, товарищ майор, но я не знал, кто передо мною.

– Ву обязаны были, как положено быть, прядставяться мяни и сообчить мяне о своем прябытии у полк.

– К сожалению, товарищ майор, в первый же день моего пребывания на посту начальника разведки я был ранен в ногу. Мне и теперь еще трудно ходить. Поэтому позвольте считать, что мое официальное представление вам, как заместителю командира полка по политической части, произошло именно теперь, хотя и не совсем обычным образом.

Куриленко пристально смотрел на меня из-под нависших бровей. В его бесцветно-серых глазах читалось лишь одно тупое и злобное недоверие. Рослый, с густой седеющей шевелюрой, майор Куриленко оказался упрямым, мстительным, недалекого ума и грубого нрава человеком.

Вечером мы сидели с Николаем Коваленко в штабном автобусе. Гречкин со Скворцовым уехали куда-то по начальству. Мы были одни. Николай долго смотрел на меня, как бы взвешивая: говорить или не говорить. Наконец он заговорил:

– Ты с Куриленко-то поосторожней будь. Он человек неумный, без внутренней культуры, без образования, злопамятный и занимающий не свое место. Он это чувствует и постоянно ждет удара.

– А этот, парторг? Князев, что ли? Это что за тип?

– Князев тип жалкий и трусливый. Страх вытравил в нем все человеческое, все разумное.

– Но представляешь тот вред, который они несут в себе?

– Силу вреда ты преувеличиваешь, – усмехнулся Коваленко, – настоящий человек всегда остается самим собой в любых, даже самых сложных, ситуациях, и не допустит, чтобы всякие там «курыленки» и «Князевы» решали его судьбу. Тебе еще не раз придется иметь с ними дело. Поэтому я сказал тебе: будь осторожен.

– Ясно. Только в полку должен быть еще и комсорг – кто он?

– Ты еще с ним встретишься. Хороший малый. Кузнецов Николай. У нас их так и зовут: «три К». Тяжко ему, бедолаге, с ними – с Куриленко и с Князевым. Николай – веселый, незлобный, солдаты его любят.

19 апреля. Солнце прорвало с утра густую облачность, и его обжигающие весенние лучи заиграли тысячами зайчиков на мутно-оранжевых, глинистых лужицах, на мокрой буро-ржавой прошлогодней траве, заискрились бриллиантовыми искорками в комьях лежалого прошлогоднего снега. Свежий порывистый ветер гнал по небу тяжелые тучи, рябил воду, гнул голые хворостинки кустов с набухшими, готовыми вот-вот лопнуть почками.

Ковыляя с палкой, в сопровождении Васильева, я отправился по наблюдательным пунктам полка в районе деревни Вороньино.

На месте полкового НП я встретил командира батареи управления лейтенанта Федорова и решил высказать ему свои соображения по поводу наших с ним служебных отношений.

– Взвод разведки, – заявил я Федорову, – прежде всего, существует в полку для несения службы разведки. Все прочие работы – дело второстепенное. Я не освобождаю их от рытья землянок, от рубки дров и от прочего хозяйственного труда. Я требую лишь одного: работы эти не должны становиться источником манкирования основной боевой службы – службы разведки.

– Что-то при майоре Тивзадзе, – заявил мне Федоров, глядя на меня с прищуром, – никакого такого начальника разведки не было.

– Ну вот а теперь есть. И начальник разведки – это я. Тебе понятно?

– Это что же, над одним солдатом и враз два командира? Это как – порядок? Это как по уставу?

– Я тебя не подменяю. Я начальник службы и не претендую на командование людьми. Занимайся ими сам. Мои обязанности: направлять и контролировать службу разведки, и если служба эта будет исполняться не должным образом, то ответственность за ее срыв нести будешь ты – командир батареи управления полка.

– Угрожаешь, – глаза у Федорова превратились в щелки, а рот перекосило, – да кто ты такой? А? Картиночки рисуешь. А откуда видно, что все это на твоих картинках правильно? Кто проверял-то их?

– Это не твоя забота. – Я уже начинал терять терпение.

– Без тебя, может, и полк не воевал? При Тивзадзе вон никаких таких картинок не рисовали, а фашистов били и гнали не хуже, чем теперь. А тут картинки рисуем, а на месте стоим – ни снарядов, ни жратвы.

– Это ты возьми да и расскажи все теперешнему командиру полка майору Шаблию! Понял?! А то он, может быть, не знает, как вы при Тивзадзе воевали?

Федоров оторопел. Он никак не ожидал такого оборота. Он понял, что хватил лишку, и теперь не знал, как выпутаться из этого положения. Я более ничего не говорил, а, усмехнувшись, пошел прочь.

Поинтересовавшись, где я так вымазался, майор Шаблий сказал мне вполне дружелюбно, но и вместе с тем серьезно: