Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 55)

– Что и говорить, – шепчет мне на ухо Петя Лапин, – а для будущих штабных работников условия созданы предельно приближенные к реальной обстановке.

Мне неприятной показалась эта реплика. Я знал одно: я должен пройти практику оперативного планирования и оформления документов в тяжелых природных условиях. И говорить тут не о чем. Работая с увлечением, я испытывал даже определенное наслаждение от того, что все так неудобно, мокро и сыро. Я чувствовал, что именно это мне теперь и нужно после всех моих личных переживаний. Нужно для того, чтобы забыться, чтобы вышибить клин клином.

Пройдя за день более тридцати километров, мы обосновались, наконец, в густом еловом лесу и оборудовали наш КП под вековыми деревьями. Обрубив нижние ветки и пристроив плащ-палатки в виде навеса, мы уже располагали «комфортабельным кабинетом», в котором было хотя бы относительно сухо. Разложив на плащ-палатке карты и лишь предохраняя их от случайных капель воды, мы занялись «нанесением оперативной обстановки за истекшие сутки».

– Обозначение условных знаков и различие цветов на схемах, – по ходу дела читал нам лекцию майор Яковлев, – должны быть предельно стандартными. Для каждого оперативного периода и конкретного боевого действия должен быть принят свой условный цвет. Эти незначительные детали облегчают прочтение документа и избавляют от непроизводительных потерь времени и ошибок в работе.

Несмотря на усталость, штабная игра захватила меня… К ночи дождь прекратился. Но было страшно холодно и сыро. Тем не менее под растянутыми на ветках плащ-палатками, при свете небольших коптилок, заранее приготовленных из консервных банок, мы продолжали до утра свою работу над картами и приказами. Лишь с рассветом, когда был закончен весь комплект штабной документации на наступление стрелкового батальона, нам удалось немного поспать.

23 сентября. К 8 часам утра в деревню Пальцево, расположенную в километре от нашего КП, подошли кухни, а вместе с ними и приказ лично для меня: срочно возвращаться в Боровичи в распоряжение начальника учебной части курсов. Весь день я шел назад более коротким путем – от Пальцево через бывшую почтово-ямскую станцию Плужино. Пройдя за день 28 километров, я к вечеру вернулся в Боровичи.

После отдыха и ужина, я доложился в учебной части, где мне тотчас же поручили составление плана работ по оформлению кабинетов учебными и наглядными пособиями.

24 сентября. В помещении топографического отдела курсов, находившегося вне территории военного городка, нам выделили отдельную небольшую комнату для работы. Помощниками мне назначили лейтенанта Дмитриева – великолепного чертежника и топографа и немолодого добродушного лейтенанта Потапова – неплохого графика и шрифтовика. Работать в компании с такими людьми – спокойными, веселыми, умными – подлинное удовольствие. Каждый из нас будет трудиться в той области, в которой обладает наибольшими способностями, знанием и навыками. Я поражался тому, как Потапов быстро, ровно и пластично рисовал самые разнообразные шрифты, буквы и литеры. Сам же Потапов искренне удивлялся тому, как я готовился писать маслом таблицы для артиллерийского кабинета.

– Послушайте, Николаев, неужели вы действительно собираетесь писать их маслом?!

Полное, добродушное лицо Потапова расплывается в улыбке, и он, с каким-то особенным чувством произносит само слово «маслом», как будто речь идет натурально о чем-то очень вкусном и приятном. Мы с Дмитриевым смеемся от души.

По грунтованному клеем картону жидкой краской я прописываю пейзаж. А затем алым цветом наношу схематическое расположение войск и огневых позиций артиллерии в соответствии с решением оперативной задачи.

– Смотрите, Дмитриев, смотрите, – кричит с искренним возмущением Потапов, – каков варвар, а! Зачем он портит этой отвратительной красной краской такой великолепный пейзаж?!

– А вы, Потапов, разве не знаете, – со спокойной улыбкой говорит Дмитриев, – что само существование войны уже есть величайший прецедент того, что вы именуете «порчей великолепного пейзажа». Николаев всего только оформляет это документально. И надо сказать, со вкусом, мастерски.

– А я бы, – горячится Потапов, – предпочел любоваться этаким пейзажем без вашего «документального оформления».

Мы уже собрались идти на ужин, как увидели направляющегося к нам полковника Арзуманова. Он, как сам выразился, «решил полюбопытствовать на нашу работу». Заложив руки за спину, он долго разглядывал только что законченную в масляном варианте «картину», иллюстрирующую наглядно решение «оперативно-тактической задачи».

– Безусловно, – сказал он, обращаясь ко мне, – ваши пейзажи, лейтенант, делают вам честь как художнику. Они красивы и изящны. Но решение любой тактической задачи, в оперативном плане, должно быть также изящным и красивым. Я думаю, штабной офицер – это тоже художник в военном искусстве.

25 сентября. С разрешения Арзуманова мы втроем отправляемся на вечерний спектакль в оперетту. Дают «Свадьбу в Малиновке». Сидим в партере и от души хохочем над тем, как Попандопуло меняет пулеметы на галифе.

Вдруг действие прерывается, в зале зажигается свет, а вышедший на просцениум представитель горкома объявляет сообщение «Совинформбюро» о взятии нашими войсками Смоленска. Зрители аплодируют, кричат «ура», жмут руки соседям. Возвращаемся из театра в приподнятом настроении. Неужели это уже предвестие нашей грядущей Победы над врагом?!

26 сентября. Воскресенье. Мы вновь втроем отправляемся в театр. На этот раз в драму, на афиногеновскую «Машеньку». Я хорошо помню довоенную постановку на сцене Театра Моссовета с Марецкой в заглавной роли. Спектакль, сыгранный в Боровичах силами ленинградских актеров, принимался публикой с каким-то особенным восторгом. В зрительном зале многие плакали.

– Я думаю, – сказал Дмитриев, – неумолимая жестокость военного времени оголила в людях естественную тягу к самой обычной человечности, ранее нами всеми так мало ценимой.

Придя домой из театра, мы застали наших слушателей, вернувшихся из учебного похода, усталыми, грязными и голодными.

27 сентября. Весь день штабная рота отмывалась в бане, чистилась, приводила себя в приличный вид и отдыхала.

Мы работали в своей мастерской и встретились с товарищами только лишь вечером, после ужина.

28 сентября. По случаю возвращения штабной роты с тактических учений ее командир майор Кабанов, или просто Кабан, делал смотр на утренней поверке, выведя на плац вверенное ему офицерское подразделение.

– Ну шо, антилигенцы, уси тут? – взревел Кабан, опираясь толстыми и волосатыми пальцами рук о бедра. – А де те богомазы, сучьи дети?

«Богомазами» командир роты называл нашу группу оформления – Дмитриева, Потапова и меня.

– Ты иде шляишси? – обращается майор ко мне, тыча в грудь волосатым пальцем, – рота стоить, а вин, вражина, жопу чешить. Дэ твое место, матери твоей дышло. На левый фланг. И кода тольки я сбавлюсь от вас, анчихристи треклятые? Уси теперь?

– Все, – слышится одинокий возглас.

Но Кабан еще не натешился.

– А Зелихович тут?

– Зелиховича нет, – отвечает командир взвода.

– А де ж вин, сучий сын? Не поведу харчиться, покуда того Зелиховича у строю не будэ.

– Нога у него болит! – кричит кто-то.

– Нога! – ревет Кабан. – Яка така нога? По б…м шукать, то не болить, а у строю стоять – заболела. А?

Слушатели откровенно смеются. Из соседних подразделений собираются любопытные. Майору это льстит. Он сам вроде бы даже забавляется своим положением и исправно играет принятую на себя роль. Мы знаем, что ходить перед строем и драть глотку «нравоучениями» Кабан будет до тех пор, пока не убедится, что место в столовой освободилось. Тогда он одернет китель, поправит козырек фуражки и погрозит нам кулаком:

– Ну погодите! Антилигенцы! Доберусь я до вас усих. Я з вас ноги повыдергаю з виткиля они ростуть. – Наконец он успокаивается и командует: – Смир-р-р-на-а! У харчевню, слеваколена шагамар-р-р-рш!

Такого рода представления командир роты устраивал почти что ежедневно. И когда их не бывало, а случалось это в периоды запоя, становилось даже скучно, будто чего-то не хватало. Когда же Кабан появлялся вновь с опухшей рожей, с налитыми кровью глазами, его встречали с искренней радостью и с нетерпением ждали его «представления».

4 октября. Ровно в 23.00 дневальный кричит: «Отбой!» – и казарма затихает. Под потолком вполнакала горит единственная дежурная лампочка. Слышится ровное дыхание спящих, а местами негромкий, мирный храп. Засыпаю и я. Перед тем мы ходили в кино и смотрели довоенный фильм «Антон Иванович сердится».

6 октября. Получил от матери письмо, в котором она сообщает, что готова бросить все в Москве и приехать в Боровичи, чтобы быть рядом.

Она рассчитывает устроиться тут на работу и помогать мне своим присутствием. Она все еще видит во мне мальчишку, нуждающегося в материнской опеке. Я ей отвечаю, что затея ее неосуществима – в Боровичах я временно и по окончании курса уеду неизвестно куда. Я стараюсь уверить ее, что такая жертва не нужна ни мне, ни ей. Но я также знаю свою мать – она упряма до беспредела.

На улице дождь, и осень прочно входит в свои права. Наши работы по оформлению кабинетов наглядными пособиями подходят к концу. Свободного времени почти нет. Нужно все-таки не отставать от однокурсников и наверстывать упущенное.