Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 38)

– Лейтенанта Николаева к командиру роты!

Оправив ремень, я подошел к Федорову, который что-то писал на клочке бумаги, положенном на полевую сумку.

– Забирайте оба взвода, свой и степановский, – сказал Старший не глядя на меня, – и отправляйтесь на старые огневые. Весь наличный запас мин должен быть перенесен на новое место.

Сказав положенное «есть», я отправился собирать людей. Почему он все-таки послал меня, а не Степанова и не Липатова? Так думал я, идя по направлению к старым огневым. Неужели же комроты не видел, как я устал и изнемог?!

Теперь-то я понимаю, почему такой опытный боевой командир, каким и был комроты Федоров, выбрал именно меня. Он отлично видел, в каком я пребывал состоянии, и знал, что мне необходим не отдых, не пребывание в состоянии уныния и жалости к себе, но работа – тяжелая и даже изнурительная работа, которая только и могла вывести меня из эмоционального шока.

Собрав людей, я отправился в путь. Расстояние от старых огневых до нового места, если мерить по прямой, тысяча шестьсот метров. Если же идти по тропе, то будет и два километра. Расстояние не дальнее. Первым рейсом мы обернулись быстро, засветло и без затруднений. Шло нас одиннадцать человек. Каждый нес на перевязи из ремня по шесть мин – это 21 килограмм 600 грамм. И только Зюбин тащил на спине ящик весом около сорока килограммов. Сложив мины на временной огневой, где на всякий случай установили минометы в боевой готовности, мы отправились за следующей партией.

Быстро темнело. Ранние зимние сумерки сменялись хмурым вечером, предвещавшим темную, мрачную ночь. Занятый своими томящими мыслями, я шел, не замечая того, что уж слишком принимаю влево, что уже давно потерял знакомую тропу и что все мы двигаемся по целине.

Ночь придавила нас гнетущей чернотою. Отсыревшая тьма, казалось, обволакивала нас не только вовне, но проникала и глубоко вовнутрь. Где, как, каким образом я потерял тропу и сбился на целину, сказать невозможно. Мы идем по глубокому, непролазному снегу. И я понимаю, что заблудился. Понимаю, что мы можем находиться уже где-то на территории противника. Но где?! Этого я, естественно, не знаю.

Небо затянуто тяжелыми, низкими тучами. А у меня с собой даже нет компаса! Дурак набитый, мальчишка, о чем ты думал?! По-настоящему стало страшно. Ты занят был своими собственными переживаниями. Ты, конечно же, не рассчитывал заблудиться. Но ты заблудился. А что, если ты уже в тылу немецкой обороны?! Ужас холодным потом пробежал между лопатками. Как ты теперь собираешься выводить доверенных тебе людей из западни, в которую ты вляпался?! Зловещий мрак роковой ночи уже вот-вот готов был согнуть, сломать и раздавить меня состоянием отчаянной безысходности и полной безнадежности. И тут, быть может впервые в жизни, неосознанно и робко, одними губами, одним вздохом, прошептал: «Господи! Помоги! Выведи!»

Не скажу, чтобы я сразу же обрел спокойствие и уверенность. Нет! Этого не произошло. Но вспыхнувшее вдруг чувство ответственности постепенно проясняло мое сознание, и я уже начинал изыскивать практические возможности к действию.

Избегая тропинок, с тяжелой и опасной ношей пробираемся мы прямо по целине, прислушиваясь к малейшему шороху. Спина моя взмокла. Подкладка меховой шапки и собственные волосы стали мокрыми. Крупные капли пота стекали по лицу, попадали в рот, и я ощущал их горьковато-соленый привкус. Наконец я замечаю, что тучи расходятся и образуются просветы. Вот появились очертания ковшика Большой Медведицы, а следовательно, определилось и положение Полярной звезды. Нужно быстрее ориентироваться и принимать оперативное решение. Мне известно, что общее направление нашего Смердынского мешка строго западное. Мы, несомненно, уклонились на юго-запад. Следовательно, чтобы выйти к своим, нам нужно пробираться на север. Высланные в разведку Спиридонов и Зюбин сообщили, что справа, то есть в северном направлении, просматриваются землянки, и слышали даже выкрик по-немецки. Приняв северо-западное направление, мы стали обходить опасные для нас места. Нужно торопиться – рассвет может погубить нас. Сколько прошло времени – неизвестно. Но вот и опушка леса. Впереди поляна. Я припоминаю топографический контур этой местности по карте, именно в этом месте линия нейтральной зоны поворачивает в северном направлении с небольшим уклоном к востоку. Гуськом, с оружием наготове, пробираемся мы опушкой на север. Вот и явные признаки передовой. Тишина. Зловещая, страшная тишина. И почему-то ни единой ракеты. Обнаружили нас немцы или нет?! Где выгоднее переходить нейтральную зону: по открытому пространству или через лес?

– Нужно, однако, двигать лейтенант, – говорит Спиридонов, – ждать-то неча.

– Как пойдем? – спрашиваю я.

– Ракеты, однако, не видно. По низине нужно. Там ручей. В случае заляжем. А там видно будет, однако.

Молчаливой цепочкой, сгибаясь под тяжестью груза, готовые в любую минуту припасть к земле, пробираемся мы по нетронутому снегу в направлении линии нашей обороны. Тучи вновь затянули горизонт, нависнув над нами плотным черным пологом. Странное дело, думал я, немцы словно забыли о своих ракетах. За то время, что мы блуждали по их территории, они выпустили их всего лишь несколько штук. Вот и опушка леса, за которой скрывается линия нашей обороны.

– Стой! – услышал я сдержанный окрик. – Кто такие?!

– Свои! – еле выдавил я из себя, боясь как бы не закричать. И не узнал своего голоса.

– Кой черт занес вас в нейтралку?

– Минометчики мы, – говорю я, выпрямляясь во весь рост и вступая на свою, родную территорию, – заблудились мы. С боеприпасами заблудились.

– Ну и ну, – качая головой и свертывая цигарку, сказал лейтенант-пушкарь, – а мы чуток по вас осколочным не врезали. Вон и снаряд в ствол загнали.

До сих пор не могу я понять, как удалось нам обойти сторожевые посты и боевое охранение наше и противника? Как удалось миновать минные поля – свои и вражеские? Правда, они тогда еще не везде были сплошные. Как удалось не попасть под осветительные ракеты и не угодить под огонь собственного орудия? Ведь и пушкари, стоявшие на прямой наводке, как-то сообразили и прежде, нежели выстрелить, крикнули все-таки спасительное: «Кто такие?»

5 марта. Рассвет едва брезжил, когда мы подходили к новому месту расположения нашей батареи. Никто не упрекнул меня за то, что я заблудился. Никто не пожаловался, что устал. Лишь Шарапов втихомолку хихикал, да Сушинцев, прислонившись к дереву, обтирал платком свою лысую голову. Ему было за сорок, и он занимал должность парторга нашей минометной роты. И я понял: солдаты убедились, что я не сдрейфил, не запаниковал, не продал, не сбежал к немцам. А вывел всех к своим, хотя и было тяжко. И странное дело, тоски и угнетенности как не бывало. Завернувшись в одеяла, я заснул. Заснул прямо на снегу, на сыром мартовском снегу, подстелив лишь плащ-палатку. Сверху шла изморозь: мелкий дождь, замерзавший на лету, больно хлеставший по коже лица и вновь превращавшийся в талые капли. Полушубок отволг и стал тяжелым. Но я не простыл, не заболел и даже не чихал и не кашлял. Проснулся я лишь с приходом кухни. Выпив наркомовские сто грамм и закусив куском хлеба с американской колбасой, я принялся за гороховую болтушку – для супа густоватую, а для каши слишком жидкую. Солдаты уже поели. Чистили снегом котелки. А Шарапов, хитро подмигнув мне, стал точить бруском топор долго и сосредоточенно. Потом вскочил, будто на пружинах и, обращаясь ко мне, весело крикнул:

– Что же, лейтенант, будем строиться?!

Во взводе Шарапов был признанным бригадиром. Строевой лес выбирал со знанием дела, и ему никто не перечил.

Работали солдаты споро: пилили и валили сосны, рубили сучья, резали стволы на бревна. Работали без отдыха, с легкими перекурами. Я помогал им по мере сил – большего, очевидно, с меня и не требовалось. Им было достаточно того, что я держал в руках пилу или топор, а не стоял «руки в боки» над душой с папироской в зубах. На бугре трудились люди Степанова и управления роты.

Им в помощь и был откомандирован Арчаков. Шарапов явно избавлялся от него.

На расчищенном от снега пространстве я увидел наконец первые венцы нашего будущего блиндажа. А что же, собственно, собирались строить Шарапов со Спиридоновым? Выбирая и размечая лес, они уже точно знали, куда и для чего будет использовано спиленное бревно. Они не спорили, не препирались, и план строения, несомненно, должен был быть им хорошо известен. Это так! Он им известен, но не известен мне, и я не имею о том ни малейшего представления. Как быть, как вести себя? И я решил: пусть делают, как знают. «Доверяйте опытным сержантам», – вспомнились мне тут слова пожилого капитана в Тальцах. Внешне же я вел себя так, как будто мне все известно и я со всем согласен.

Через некоторое время я увидел, что землянка наша предполагалась с выступающими, над поверхностью земли тремя венцами стен. Толщина этих стен должна составлять около полутора метров. Первоначально я немало был удивлен, когда увидел, что на бугре вначале рыли котлованы, а мои солдаты, наоборот, прежде рубили стены. Спрашивать, естественно, я не стал. А вскоре сам догадался. Задумав строить землянку с «наростом», то есть со стенами, выступающими над поверхностью земли, они эту полутораметровую толщину стен и будут засыпать вынимаемым из ямы грунтом. Так они и поступили. Глубина выкопанной ямы соответствовала уровню нар – то есть чтобы от уровня потолка до поверхности нар было не менее метра. Ровно посередине котлована прорыли поперечную канаву, глубиною до полметра и шириной сантиметров в шестьдесят, образовавшую проход между нарами. На противоположном от дверного проема конце канавы установили печку. Шарапов смастерил ее из каких-то трофейных металлических коробов и консервных банок из-под американской колбасы. Как ни странно, но к вечеру землянка была готова. Зюбин нарубил сухих дров. Запылал животворный огонь. И в нашем помещении стало тепло и уютно.