Невозможно было смотреть без хохота на то, как, вернувшись в казарму утром, усталый и невыспавшийся Артюх начинал картинный рассказ о прошедшем ночном свидании, не забывая мельчайших подробностей и оригинальных деталей. На занятиях он безмятежно спал.
2 октября. Ночной поход по тревоге. В проливной дождь, по грязи мы идем форсированным маршем на двадцать километров. По ходу учений то и дело разворачиваемся в боевые порядки побатарейно. Задача: тренировка управления орудием и наводка по реперу в условиях плохой видимости. Я не вынес темпа и упал, потеряв сознание, сердце учащенно билось, глаза застилал туман, во рту все пересохло. Фельдшер, сопровождавший нас, приказал возвратиться в казарму.
3 октября. Ошеломляющая новость: училище переводят в другой город. Но в какой же именно?! Этого пока еще никто не знает.
Я тотчас иносказательно предупреждаю свою мать, намекая ей, что возможен перебой с доставкой почты или задержка ее «в пути». Большего, в условиях военного времени и цензуры, я сообщить не мог. Должна догадаться сама.
5 октября. На площади перед штабом состоялся общеучилищный смотр строевой подготовки. Отбивая шаг, в скатках и с винтовками у плеча проходим мы строем перед начальником нашего училища. Подполковник Самойлов стоит около свой эмки. На смуглом лице его застыла маска суровой непроницаемости, глубокие носогубные складки, тонкий и жесткий рот, сильные, энергичные скулы словно вытесаны из желто-коричневого камня. Лишь жгучий взгляд угольночерных глаз из-под нависших бровей следит за нами, оживляя собой эту глыбу величественной неподвижности. Над клапаном грудного кармана сверкает серебром и эмалью единственный орден Боевого Красного Знамени, полученный, как нам известно, за бои в Монголии. Рядом с Самойловым начальник учебной части сухощавый подполковник Штриккер.
На смотру наш московский дивизион не посрамил чести столицы и не ударил в грязь лицом перед вологодской пехотой.
6 октября. Батарея 76-миллиметровых полковушек отправляется на полигон. Запланированы показательные стрельбы. Я вновь ездовой орудийной упряжки, на этот раз уже с боевым комплектом снарядов в передке. Старшина выдал мне солдатские шпоры. Солнце сверкает в беспредельной синеве неба – холодного и осеннего. А радости моей нет предела. Вначале все шло хорошо. По городу ехали шагом, орудие и передок мерно громыхали по булыжной мостовой ошиненными деревянными колесами. За городом упряжка пошла мягко по укатанной пыльной дороге. Расстояние до стрельбища было невелико, и кони шли ходко. На одном из поворотов, зазевавшись, я не заметил довольно-таки крутого спуска, не предупредил тормозных, не дал облегчение коню положением своего корпуса, а, как бывает в подобных ситуациях, все сделал наоборот – взял коня в шенкеля, ковырнул его шпорой. Конь рванул, потащил упряжку, дышло вывернулось и поднялось, валки попадали лошадям под задние ноги, а хомуты давили горло. Орудие начало заносить, и оно запросто могло смять упряжку. Чем бы все это могло кончиться – не знаю. Но кто-то догадался сунуть черенок лопаты между спицами колеса. Орудие пошло юзом и увязло в песке. Рогозин велел взять на тормоза и в лямки, а мне погрозил кулаком.
Вечером обсуждали случившееся. Я лежал на койке. Разболелась придавленная дышлом нога. Говорили разное. Вдруг до меня долетел голос Артюха:
– О, то ж, помню, було и у нас на действительной, – Артюх говорил мягко с особым одесских акцентом, – силы мы тоди по перворазу на конь. И пошел взводный гонять нас по плацу бэз стрэмян. Трясемся, а у глазах усё перевертается. После занятий смотрю, у мэни уси ляжки в крови. Пока дошел до санчасти, кальсоны к ногам прилипли. Думаю, мабудь, у госпиталь положуть. А фелыпер гад, як дернет за кальсоны – у мэне аж искры с глаз. Так и содрал, падла, умеете с кожей. Намазал, понимаешь, йодом. И говорит: иди езди дальше. А еще, говорит, сдерешь – таки я тебе враз опять намажу.
Глядя на Артюха, все хохотали, хохотали до слез. Хохотал вместе со всеми и сам рассказчик.
Нигде и никогда более не встречал я в людях такого наивного и веселого эгоизма, как у Артюха. Такого откровенного расположения к нему окружающих. Без сомнения, Артюх никогда не упускал случая воспользоваться тем, что ему бывало нужно, но делал он это таким образом и с таким обаянием, что люди сами были готовы идти ему навстречу.
7 октября. Еще нет никаких официальных распоряжений относительно передислокации нашего училища, а по подразделениям втихаря идет упаковка вещей, ротного инвентаря, оружие ставят на густую консервационную смазку. Ходят слухи, будто переезд наш обусловлен отсутствием железнодорожной связи Устюга с центром и что зимой сюда якобы трудно будет доставлять продукты.
8 октября. Отправил домой телеграмму, в которой предупреждал свою мать относительно переезда в другой город. Свой «Мозер» я продал: в дороге потребуются деньги. Выручил я за него 750 рублей.
11 октября. Ощущается сильное похолодание. Ухудшилась кормежка – не хватает продовольствия, исчезли сливочное масло, сахар, компот, томаты, сократили норму мяса и рыбы. Появился картофель, но его много идет в очистки. Значительно уменьшились порции. Подрубщики приуныли.
12 октября. Во второй половине дня мы покидаем Великий Устюг. Идет погрузка на баржи и пароходы. По реке до Котласа, а там поездом. Куда?! У какой-то женщины на пароходе выменял за свой черный берет несколько картофелин. Пока идет погрузка, на двух кирпичах готовим себе похлебку. В дорогу выдали хлеб, крупу, консервы. Кипяток на пароходе ржавый и вонючий. Гаснет малиновый закат, и над свинцово-бурыми водами Сухоны повисает мрачный полог осенней, ветреной ночи. Спать готовимся на открытой палубе, сбившись от холода в кучки.
– Прощай, древний и златоверхий, исконно русский город Великий Устюг. Ты напитал нас духовно и телесно – свидимся ли когда еще?!
В Каргополе
13 октября. По слухам, нас переводят в Каргополь. От Котласа эшелонами через Вятку на Вологду, а там по линии Москва – Архангельск до станции Няндома. Далее стокилометровый путь походной колонной. Старшина сообщил: «Никаких чтобы лишних вещей в рюкзаках не было».
14 октября. Станция Котлас. Формируются эшелоны. Подали пульмановские вагоны на девяносто человек. Идет погрузка. До завтрака занимались строевой подготовкой. Ночью выпал снег, и в летних пилотках, без перчаток холодно и мозгло. Ноги мерзнут в холщовых портянках. В вагонах натоплено, а после занятий на холоде ощущается явный комфорт уюта. Но дрова нужно заготавливать самим и проявлять при этом в известной мере «военную находчивость» – то есть следить за тем, чтобы тебя не поймали с поличным. Железная дорога, предоставляя воинским частям товарные вагоны, оборудованные нарами и железными печками, не брала на себя заботу о снабжении их дровами. И те, кто совершал свой путь в номерном воинском эшелоне, должны были заботиться о дровах сами, проявляя при этом разумную инициативу и не раздражая военную прокуратуру. Наш путь предполагался долгим, и топлива потребуется немало. Курсанты разбрелись по городу, тянули колотые дрова из поленниц, рвали доски от заборов, выворачивали прясла.
– Чистая работа, – довольно потирая руки у горячей печки, изрекает Парамонов, хитро подмигивая. Где что стянуть – он отменный мастер.
Вечереет. Нужно что-то соображать насчет еды. В вагоне эту проблему решать труднее уже в силу того, что на железной печке из бочки просто мало места и порой требуется время, чтобы дождаться своей очереди. Харчимся мы на пару – этим очередь сокращается вдвое. Я скооперировался с Олегом и, дождавшись права занять место у печки, стал готовить в котелке картофельный суп с луком и стручковым перцем. Утром выдали продукты: 800 грамм хлеба, 80 грамм масла, пшена и соленой камбалы, после которой нестерпимо хочется пить. На базаре у станции отоварились луком, перцем и молотой пшеницей. Пшеницу замочили в запасном котелке, в расчете сварить из нее кашу на следующий день.
15 октября. Весь день составляли эшелон, и наши вагоны гоняли туда-сюда по путям Котласского железнодорожного узла. Готовить что-либо на печке, кипятить воду, когда вагон постоянно толкают, останавливают и снова толкают, становится сущим наказанием. А у меня беда – я сломал свою деревянную ложку. Обычные армейские алюминиевые ложки неудобны: они гнутся и нагреваются от горячей пищи. Когда в армии харчатся на пару, в выгоде остается тот, у кого ложка деревянная, глубокая и не горячая. От моей расписной ложки остался лишь жалкий обломок, починить который не было уже возможности. На базаре ложки не оказалось. Олег Радченко, хлебая со мной из одного котелка, проявлял товарищескую солидарность, терпеливо ожидая, когда я зачерпну похлебки своим огрызком. Такая деликатность меня даже смущает.
16 октября. В ночь мы тронулись. Лейтенант Нецветаев сообщил нам, что едем мы не на Вятку, а по новой, недавно проложенной дороге на Коношу через Вельск. Нецветаев говорит, что он некоторое время работал в Вельске после окончания строительного техникума. За ночь проехали 43 километра. Метет пурга, и ветер воет со страшной силой. Ударившие морозы сковали болота. Места тут дикие и пустынные. Дорога одноколейная, и мы подолгу стоим на разъездах. Готовим себе пищу, ожидая своей очереди. Пшеница наша разбухла, и ее хватит на несколько раз.
