Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 13)

7 июля. На утреннем построении капитан Краснобаев официально объявил нам, что программа нашего обучения рассчитана на четыре месяца и наш выпуск будет приурочен к 1 октября 1942 года.

– Если кто из вас, – голос капитана Краснобаева показался мне особенно резким и неприятным, – не желает проходить курса, жалуется на болезни, на тяжесть программы и свою неспособность, на притеснения от начальства, тот может подать рапорт об отчислении.

Такое никак не входило в мои планы. Гамлетовский вопрос «быть или не быть» вставал передо мною кардинально переосмысленным. Трагедию Шекспира я перечитал здесь три раза. Кое-что я даже выписал в свою записную книжку. После «Гамлета» весь взвод перечитывал «Три мушкетера». Эти две книги значились как бы общими. И несмотря на то, что мы вышли уже из мальчишеского возраста, роман Дюма стал вдруг для нас книгой, в определенной мере способствующей формированию бодрости духа, без чего в условиях военно-казарменной жизни становилось порой довольно-таки трудно! Пользовались мы и библиотекой училища и библиотекой Краеведческого музея, где у Олега Радченко оказались налаженные связи. В часы самоподготовки и на дневальстве осиливаю «Всеобщую историю философии». Впервые соприкасаюсь я с «сокровищницей человеческой мудрости». Не предполагал я до того существования в мире стольких философских систем. Не без труда погружался я в атмосферу неразрешимых противоречий и споров между ними. И вот передо мною открывается картина тщетного проникновения человеческой мысли в тайники своего собственного самосознания. С трудом начинаю я осознавать, что войны возникают не только в силу «территориальных притязаний», но и в силу того, что одно государство стремится навязать другому свою «систему философской ориентации в мире». И наша теперешняя война с Германией именно такого характера.

9 июля. Взвод наш сдает зачет в стрельбе по движущейся цели. Странное ощущение охватывает, когда, лежа на огневом рубеже, ты замечаешь, как в некотором удалении против тебя, над бруствером, появляется фанерный щит с нарисованной головой человека. Появляется на миг, и в этот миг ты должен влепить три пули. Влепить в человеческую голову в каске, размеченную к тому же концентрическими окружностями, по которым экзаменатор, сидящий в блиндаже, определяет степень попадания и выставляет бал, сообщаемый тут же по телефону.

Человек нелегко становится солдатом. Фронтовики рассказывают, как мобилизованные, необстрелянные люди, брошенные с ходу в бой, впадают порой в истерику при виде ими же убитого противника. Было и нам трудно усваивать то, что голова человеческая вдруг оказывается расчлененной смертоносными «окружностями». Трудно было привыкать к тому, что душа военного должна постепенно черстветь, и иначе быть не может – организм должен быть защищен, и солдат, раз уж так случилось и человек стал солдатом, обязан целить в «десятку», не думая о том, что перед ним «на мушке» живое и разумное существо. Солдат должен знать лишь одну истину: тот, кто находится за противоположным бруствером – ВРАГ. А философия ВОЙНЫ требует: ВРАГ подлежит уничтожению!

10 июля. Из училища отчисляют с маршевой ротой первую партию в десять человек. И среди них наш Абрам Маленький. По статье же «дисциплинарное несоответствие» вышибли и нашего Ивана Бучнева. Во взводе вздохнули свободней.

11 июля. Подъем на рассвете по тревоге. По плану – двусторонние полевые учения, в которых мы участвуем на стороне «белых». Согласно диспозиции, «белые» обороняют город, затем эвакуируются в полном порядке с задачей «захватить плацдарм у переправы через водную преграду». Наш взвод составляет боевое охранение арьергарда, а я назначен связным при начальнике разведки.

Покинув город по утренней прохладе, мы совершаем десятикилометровый бросок вдоль шоссе в северо-западном направлении. Затем – крутой поворот, и арьергард занимает «рубеж обороны» на опушке леса, «прикрывая отход» главных сил «белой» стороны. Я лежу под кустом в наскоро отрытом окопчике со скаткой через плечо, с боевой винтовкой, в магазине которой обойма холостых патронов. Жара нестерпимая, а смотреть приходится прямо против света – в южном направлении. Нагретый воздух вибрирует маревом, и в этом мареве дрожит и сверкает листва, причудливо искрясь размытыми очертаниями. Плавают и колеблются в воздухе синеющие дали лесов. Глаза ломит от напряжения, от резких световых бликов, от ощущения максимального «подобия» боевой обстановки. В груди что-то ноет, щемит, подсасывает. Хочется есть, и я мечтаю о сухарях. Завтракали мы плотно: мясная лапша, хлеб с маслом, сладкий чай. В вещевом мешке НЗ – 350 грамм сухарей, 75 грамм соленой рыбы, 35 грамм сахара. Но то НЗ – неприкосновенный запас, трогать который строжайше запрещено.

Появляется «противник». Я знаю: мы играем, но играем, как говорят, «по-всамделишнему». Я знаю: «противник» – это наши же курсанты «наступающей» стороны с красными бумажными кокардами на пилотках. Эмоционально же я воспринимаю их, как подлинного противника. Сердце учащенно бьется, глаз «берет на мушку», рука нервно ловит спусковой крючок. Выстрел. Сверкнуло пламя, перед глазами поплыл голубой дымок, ударило в плечо, запахло гарью. Передергиваю рукоятку затвора. Еще выстрел. Еще. Машинально подбираю гильзы – за них строгая отчетность. В цепях «противника» замешательство – цепи залегли и началась беспорядочная пальба в мою сторону… Я поспешно отползаю – нужно оповестить «своих»… и не попасть в «плен». В «плен», однако, попал у нас Николай Морозов, заснувший в кустах невдалеке от меня.

Не обошлось дело и без анекдотов. Когда «красные» окружили одного из наших повозочных с «транспортом боеприпасов» и заявили, что он в «плену», тот, схватив деревянную болванку мины, стал так ею орудовать, что, не подоспей посредник, он наверняка проломил бы кому-нибудь голову. Начальник училища подполковник Самойлов, улыбаясь, заметил, что такая «самооборона», похвальная в принципе, не отвечает правилам военно-тактических игр.

Но оригинальней всех на этих учениях отличился наш несравненный Анатолий Гунченко. Во взводе за ним был закреплен ручной пулемет системы Дегтярева, который он и обязан чистить и носить на занятиях. Пулемет значительно тяжелее винтовки – это Гуна явно не устраивало. Засунув в пустой чехол деревянную корягу и оставив пулемет в казарме, Толька Гун отправился на учения… Командование «белых» отдает приказ: «Пулеметным огнем прикрыть отход арьергарда». Пулеметный расчет выдвигается на боевую позицию, а вместо пулемета – деревянная коряга. Посредник объявляет, что «арьергард белых» уничтожен на семьдесят процентов. Капитан Краснобаев был так взбешен, что мы стали серьезно опасаться за судьбу нашего Гуна. Но Краснобаев остыл и сам после от души смеялся над этим анекдотичным случаем.

Согласно диспозиции учений, «белые» проводят «эвакуацию» в северо-западном направлении через лес. Затем, повернув на восток и форсировав речку, двигаются вдоль опушки леса в юго-восточном направлении до переправы у села Бобровниково. Разведгруппу боевого охранения колонны «войск белых», состоящую из нашего взвода, возглавляет лейтенант Синенко. Идя на значительном расстоянии от основной массы, мы украдкой собираем ягоды и утоляем жажду из многочисленных лесных ручейков. Пройдено порядка 18 километров. И вот долгожданный привал. Набегавшись, я уснул. Винтовка лежала рядом, и лейтенант приказал ее спрятать, а сам тихо так, чтобы не испугать, разбудил меня. Вскакиваю – винтовки нет. Синенко улыбается, но говорит, что не видел. Что делать? Признаю свою вину, свой промах, каюсь и получаю назад винтовку, не без соответствующего назидания.

– Подъем! – раздается команда. – Шагомарш!

Нам предстоит последний форсированный рывок. За два часа в ускоренном темпе нужно преодолеть расстояние чуть более десяти километров и, выйдя к «переправе», отрезать ее от «противника». По условиям военной игры, если мы опоздаем и к «переправе» первыми выйдут «красные», то победа будет за ними. В нашу задачу входило одно: опередить, не опоздать! Колонна шла вдоль опушки леса по дороге, меся ногами глинистую пыль и задыхаясь в ее густых клубах красно-бурого цвета. Несколько раз прорысил вдоль колонны на рыжей лошади капитан Краснобаев. Неважная посадка у командира нашего дивизиона: слаб в шенкелях и «клюет носом».

Темп марша нарастает. В глазах у Синенко затаенная усталость, он идет, сильно припадая на раненую ногу. Неугомонный Тимощенко размашистым шагом уже несколько раз прошвырнулся вдоль колонны, следя за каждым курсантом и проделывая при этом путь намного больший, нежели вся его рота. Казалось, он был двужильным. Люди только что не бежали, а он, поглядывая на часы, все поторапливал и поторапливал, успевая побывать и в хвосте, и в голове колонны. К переправе мы вышли первыми и, оседлав дорогу, стали окапываться. «Противник» ожидался со стороны Устюга.

Было около полуночи. Густой туман обволакивал все кругом. Где-то совсем близко застучал пулемет «максим». Батальоны «красных» занимали исходные позиции для атаки. Стрельба все усиливалась и усиливалась. Артиллерийские разрывы обозначались взрывами дымовых петард. Стреляли, естественно, холостыми, об этом все знали, и тем не менее становилось жутковато. Ракета, взметнувшаяся в небе, возвестила начало атаки. «Красные», как и подобает «наступающей стороне», прорывают фронт «белых» и выходят к «переправе», то есть туда, где у дебаркадера ожидают нас баржи, чтобы отбуксировать по Сухоне до Великого Устюга.