Андрей Николаев – Метроном (страница 2)

Список заканчивался фамилией «Огурцов», и напротив неё, в графе «текущее местонахождение», куда полагалось вписывать номер части, подполковник, поколебавшись, вписал единственное, что у него имелось: «предположительно движется в западном направлении, город с меняющимися названиями улиц», — формулировка, немыслимая ни для одного военного документа, ни настоящего, ни фальшивого, формулировка, которая, попадись она на глаза генерал-майору Тычинину, стоила бы Полынному не только погон, но и репутации человека, различающего сон и явь, — однако подполковник эту графу не вычеркнул, потому что твёрдо знал одно: тот, кто ищет по-настоящему, рано или поздно перестаёт заботиться о том, как выглядят записи в его протоколе, и начинает заботиться только о том, чтобы протокол был точен, даже если точность эта необъяснима словами, которыми пользуется остальное человечество, всё ещё верящее, что улицы называются постоянно, а сны не бывают чужими.

К утру пятницы, когда прибыла комиссия по уничтожению, папка с лентами была на месте, акт был подписан всеми тремя присутствующими членами, включая Полынного, чья подпись легла на бумагу твёрдо и без колебаний, — но список фамилий под подкладкой шинели комиссия, разумеется, не нашла, потому что комиссии полагается искать только то, что предусмотрено регламентом обыска, а регламент обыска, составленный людьми, никогда не видевшими сна номер триста восемьдесят четыре, попросту не предусматривал графы «подкладка шинели, содержимое неучтённое».

Тем же вечером подполковник Полынный подал рапорт об увольнении из рядов по состоянию здоровья — диагноз, вписанный полковым врачом после недолгих колебаний и одной бутылки спирта, значился как «хроническая бессонница неясной этиологии», — и через семнадцать дней, сдав табельное оружие, кабинет и допуск формы номер один, вышел за проходную «Ящика» человеком без звания, без должности и, как выяснилось довольно быстро, без всякой видимой цели, кроме одной, которую он не сформулировал бы вслух даже под угрозой трибунала: найти город, где меняются названия улиц, и найти в этом городе Огурцова, а с ним и остальных из списка, потому что кто-то же должен был слушать метроном теперь, когда институт, официально его уничтоживший, продолжал беспокоиться о нём куда сильнее, чем полагалось беспокоиться о чём-то, чего, по документам, больше не существовало.

Глава вторая. Груз

Человека, которого в афишах гастрольного треста именовали «Ринальдо Летающий», а в паспорте — Аркадий Пантелеевич Светлов, уроженец города Балашов, беспартийный, разведён, — списали из цирка не за возраст и не за травму, хотя злые языки в буфете шапито утверждали и то, и другое одновременно, будто человек мог одновременно постареть и переломать себе кости, что для акробата, впрочем, было чистой правдой чаще, чем для представителей любой другой профессии, — списали его за случай, который в официальном протоколе дирекции фигурировал как «утрата профессиональной пригодности вследствие немотивированной остановки в воздухе», формулировка настолько абсурдная, что сам Светлов, читая приказ о своём увольнении, не удержался и хмыкнул вслух, хотя смеяться, по совести говоря, было решительно не над чем.

Дело было так, и дело это, изложенное впоследствии сотней разных ртов на сотню разных ладов, каждый раз обрастало подробностями, которых Светлов сам не помнил, потому что помнил он одно: он летел. Тройное сальто под куполом, номер, который он исполнял без страховки последние девять лет подряд, номер, ставший визитной карточкой всей труппы, — и в середине третьего оборота, в той самой точке траектории, где тело акробата, повинуясь исключительно законам баллистики, а вовсе не воле исполнителя, обязано было продолжать вращение по инерции до соприкосновения с ловящей трапецией партнёра, — тело Светлова остановилось. Не упало. Не сорвалось. Именно остановилось, зависло на долю секунды, которую партнёр по номеру, человек по кличке Швах, отставной штангист, ставший ловитором за неимением других применений своей силы, впоследствии клялся всем святым — а святого у Шваха было немного, — что зависание длилось не меньше полутора секунд, что физически, разумеется, невозможно, потому что человеческое тело в свободном полёте подчиняется параболе, а не паузе, и после полутора секунд немыслимой паузы Светлов рухнул на сетку с траекторией, не соответствовавшей ни одному из известных законов сохранения импульса, — рухнул, впрочем, без единого перелома, отделавшись вывихом плеча и убеждением, укоренившимся в нём с той минуты крепче всякой веры, что где-то в воздухе под куполом шапито существует точка, в которой время ведёт себя не так, как в остальном балашовском небе.

Из цирка его списали через месяц, официально — за утрату пригодности, неофициально — потому что публика после случая с остановкой перестала воспринимать номер как трюк и начала воспринимать его как чудо, а чудеса, как быстро объяснил Светлову парторг треста, человек по фамилии Мреж, чудеса советскому цирку без соответствующего методического обоснования решительно ни к чему.

Так Светлов оказался без ремесла, обладающим единственным навыком, который цирк развил в нём до автоматизма и который теперь оказался бесполезен решительно нигде, кроме одного места: он умел проходить любое пространство по памяти тела, а не по внешним ориентирам, — умел, зажмурившись, пройти по канату шириной в два пальца, руководствуясь исключительно внутренним ощущением равновесия, и именно это умение, а вовсе не физическая сила и не гибкость, привлекло к нему внимание человека, представившегося при знакомстве «Лазарем Ефимовичем, по вопросам снабжения», хотя снабжал этот человек, как быстро выяснилось, вещи, которые ни в одной ведомости снабжения не значились.

Груз, который предстояло проносить Светлову, назывался в разговорах между Лазарем Ефимовичем и его подручными коротко: «двести миллиметров», — формулировка, которую сам Светлов поначалу принял за жаргонное обозначение калибра, что было бы, учитывая специфику советской промышленности, объяснением менее странным, чем то, которое он получил впоследствии: двести миллиметров ртутного столба — таково было давление, при котором особый состав типографской краски, изготовленной, по слухам, на секретном производстве под Барнаулом из компонентов, засекреченных даже от собственных изготовителей, сохранял нужную вязкость для печати листовок, купюр или, как утверждал третий, самый молчаливый из подручных Лазаря Ефимовича, — партийных билетов организации, о которой газеты не писали ни строчки, потому что организация эта, насколько удавалось установить Светлову из обрывков разговоров, официально не существовала, хотя листовки её, отпечатанные именно этой краской, время от времени обнаруживались в самых неожиданных местах — под сиденьями пригородных электричек, в карманах чужих пальто в гардеробе оперного театра, — и обнаруживались с той регулярностью, которая заставляла задуматься: не является ли отсутствие организации на бумаге более удобной формой её существования, чем присутствие.

Маршрут груза пролегал через город, в который Светлова привезли ночным составом без единого окна в купе в город, названия улиц которого, как выяснилось в первые же сутки пребывания, менялись: улица, на которой располагалась явочная квартира, называлась вечером понедельника так, а к утру вторника значилась на той же самой табличке, иначе, причём никто из местных жителей — а Светлов специально расспрашивал соседку по коммуналке, женщину преклонных лет с внешностью типичной паспортистки на пенсии, — никто не выказывал по этому поводу ни малейшего удивления, будто перемена названий была делом настолько будничным, как перемена погоды, и о ней точно так же не имело смысла спрашивать «почему», а имело смысл спрашивать только «когда потеплеет».

Светлов, привыкший ориентироваться телом, а не вывесками, довольно быстро выяснил, что перемена названий улиц происходит не хаотично: если пройти квартал от вокзала строго на северо-запад, считая шаги, а не глядя на таблички, — ровно двести одиннадцать шагов, — то оказываешься неизменно у одного и того же угла, вне зависимости от того, как называлась улица накануне; и этот угол, эта постоянная в мире переменных названий, оказался единственным ориентиром, которым Лазарь Ефимович пользовался при передаче инструкций, — потому что адрес явки, произнесённый вслух, устаревал быстрее, чем успевал долететь до уха адресата.

Партию краски — три бидона из-под молока, перекрашенных в тёмно-зелёный цвет и заклеенных сургучными печатями дважды, для верности, — Светлов должен был пронести через подвал дома номер семь, единственного здания в квартале, у которого номер, в отличие от названия улицы, оставался неизменным, что и было главным резоном выбрать именно этот дом, а вовсе не удобство расположения. Подвал соединялся с соседним домом системой ходов, устроенных, по слухам, ещё в позапрошлом веке контрабандистами чая, — легенда, которую Лазарь Ефимович рассказывал с той интонацией знатока, с какой экскурсоводы рассказывают про подземелья кремля, никогда в этих подземельях не бывавшие, — и пройти этими ходами без света, без плана, руководствуясь исключительно памятью тела, мог, как быстро выяснилось методом естественного отбора среди трёх предыдущих курьеров, только человек с цирковой выучкой, привыкший к темноте под куполом и к отсутствию видимых ориентиров при полном доверии собственной проприоцепции, — а трое предыдущих курьеров, потерпевших неудачу разной степени фатальности, были людьми сугубо сухопутными, привыкшими смотреть под ноги, что в подвале дома номер семь являлось качеством решительно бесполезным.