Андрей Неклюдов – Золото для любимой (страница 11)
– Потому что тебя больше нет.
Я смотрю во сне на себя, туда, где должны быть мои ноги, руки, живот, и ничего не вижу. Пусто. Меня и вправду нет…
Боюсь, прошлое меня совсем изгложет. Я вижу пока только одно спасение – золото. Но мало просто сосредоточиться на золоте, хорошо бы по-настоящему заразиться золотой лихорадкой. Ну, если не по-настоящему, то хотя бы притвориться, будто заразился. А там гладишь – войду в роль…
С утра не переставая моросил прохладный дождь. Дали затянуло серой поволокой. Под ногами у меня неприятно чавкала бурая глина, вязким тестом налипая на сапоги. Я уже нагрузил пробами два брезентовых рудных мешка, задубелых от влаги (дань алмазной тематике), и теперь внимательно обследовал узкие извилистые коридоры, расщелины между мокрыми глыбами мраморов. В одной из щелей наткнулся на лопату. Рядом угадывались места копок. «Я близок к цели», – констатировал я мысленно, вспомнив слова Радика: «Смотри, где копают. Там, скорее, есть».
Выгребая молотком грунт из наклонного желоба, кем-то уже наполовину опустошенного, подумал вскользь, что если меня застанет тут хозяин лопаты, то неизвестно, чем эта встреча закончится. Так что лопату я на всякий случай перепрятал. Кто знает: не взбредет ли кому в голову хватить меня этой лопатой по спине.
Неуклюже передвигая ноги и ежеминутно оскальзываясь, я спустился к широкой мутной луже, присел на корточки, нахлобучил на голову капюшон отяжелевшего брезентового плаща и принялся промывать вязкую песчано-глинистую массу. Мыл я прямо в котелке, поскольку лоток в последние дни с собой не брал, суеверно решив, что именно лоток отпугивает удачу. И вот когда на дне алюминиевого солдатского котелка почти ничего не осталось, когда я уже готов был с досадой ополоснуть посудину и отправиться к пробам, в этот самый момент… Передо мной как будто пронеслись мои мальчишеские фантазии, и даже представилось, что сейчас индейская стрела (или, по крайней мере, старательская лопата) вонзится в мою сгорбленную спину.
Две золотинки: одна удлиненная, как кусочек проволоки, другая в форме приплюснутой дробинки – тяжело катались по дну котелка и даже забренчали, когда я потряс свой примитивнейший промывочный агрегат.
О, этот цвет, этот блеск! Их не спутаешь ни с каким другим!
Это действительно так: золото и вправду ни с чем не спутаешь. Я не раз обманывался, принимая за золото то латунно-желтые крупицы пирита, то блестки «загорелых» чешуек слюды, хотя и всегда с долей сомнения. Добыв же свое первое золото, я убедился – и даже записал это наблюдение: «Если имеется хоть капля сомнения, золото перед тобой или нет, то это стопроцентная гарантия, что не золото. В случае настоящего золота никаких сомнений не возникает».
Я стоял, увязнув в грязи, в перепачканном глиной отсыревшем плаще, откинув за спину капюшон. Подставив лицо дождевой мороси, я улыбался и скалил зубы – точь-в-точь как золотоискатели в произведениях Джека Лондона. Ну если и не точь-в-точь, то, по крайней мере, похоже.
Обидно только, что это первое, своими руками добытое золото я тотчас же и посеял. Я положил крупицы (одна из них была почти два миллиметра в поперечнике) в нагрудный карман куртки, а когда по пути домой попытался нащупать их, в кармане ничего не обнаружилось. Лишь сбросив с себя куртку и тщательно обследовав ее, я нашел в уголке кармана крохотную щелочку на месте шва. Случай этот подтвердил, что золото – металл ускользающий.
А может, такая у меня судьба: все, что попадает мне в руки, надолго не задерживается.
Пока брел от карьера к дому, вспомнилось, как прошлым летом я решил стать «невозвращенцем» – не возвращаться к
Одна опытная дама из нашей партии объяснила мне: это не что иное, как сексуальная зависимость, ты, мол, зависишь от своей партнерши как от наркотика; смотри, можешь серьезно влипнуть. Вообще-то я человек не столь уж доверчивый, но тут я и сам интуитивно ощутил всю опасность своего положения. Я, превыше всего ценящий личную свободу, попадаю в зависимость!.. И я решил, пока не совсем поздно, вырваться из этих ласковых пут. Я перестал отвечать на ее письма, не позвонил перед вылетом в конце сезона. Я детально все рассчитал: лететь не напрямую в Питер с коллегами, а в одиночку до Москвы (у меня, дескать, там дела), а оттуда – поездом (кто догадается, каким?). С вокзала податься сразу к той сочувствующей мне геологине (она не возражала), перекантоваться первое время у нее, а на работе всех предупредить: с «полей» я еще не вернулся.
Составив этот хитроумный конспиративный план, я сразу успокоился и поверил, будто и вправду освободился. Остаток сезона я уже не мучился эротическими видениями, не торопил время, наоборот: ежеминутно наслаждался природой и своей независимостью. У меня даже мироощущение как будто изменилось. Стоя на вершине какой-нибудь сопки, овеваемый вольными ветрами, я, словно Заратустра, видел себя парящим в холодных пространствах над мирами. Или мне воображалось, будто я – единственный представитель человеческого рода, обитающий на этой планете. Величественные горы, неукрощенные реки, девственное буйство растений и несметные полчища животных вокруг – и я один, бессменный созерцатель, не ведающий, что такое другой человек, и особенно – что такое женщина. И ничего не желающий. Легкий, прозрачный, почти эфирный.
…Но вот выхожу из поезда на Московском вокзале в Питере. Спокойствием похвастаться не могу – испытываю легкий мандраж, как давно в школьные годы, когда удавалось удрать с уроков, ловко обманув и родителей, и учителей. И вдруг (точно звонок будильника, прерывающий сновидение, точно бак холодной воды на голову):
– Фе-еденька-а-а!!!
Бежит, чуть не падая, роняет сумочку, но даже не оглядывается, врезается в меня на лету, бледная, что-то лопочущая… Не успеваю увернуться – покрывает мое лицо поцелуями. Я растерян и слабо протестую: мол, между нами все кончено, я чужой для тебя, тебя больше нет в моем сердце. Да, я отчаянно сопротивляюсь… примерно с минуту. И… дня три мы, точно пьяницы, угодившие в винный погреб, упиваемся друг другом, практически не покидая постели.
В итоге мне и противно за себя, за свою нестойкость, за свою неспособность быть легким и вольным, и не оторваться от этого греха, от этой сладости, этого наркотика.
Глава 14. ВСЕ КОМПЕНСИРУЕТСЯ
Я постоянно убегаю от своих воспоминаний и постоянно увязаю в них, как жук в смоле. А может быть, надо не убегать, не прятаться, а открыто взглянуть прошлому в лицо? Разобраться с ним окончательно. И разобраться наконец с самим собой.
Похоже, мне не избежать этой болезненной операции.
Итак, с самого начала…
День нашего знакомства
Прежде чем мы с Аней выбрались на крышу любоваться ночным городом, мы, еще не знакомые между собой, сидели за общим столом в большой комнате-мансарде художников.
Помещение явно претендовало на оригинальность: полупустая комната с накрененными стенами и окнами причудливых форм (круги, полумесяцы). На полу – ворохи листов ватмана и пыльные рулоны с эскизами. Посреди комнаты – унитаз (не действующий) с торчащим из него флагом и украденной металлической табличкой «площадь Труда».
Компания, человек десять, кое-как разместилась вокруг маленького столика с максимумом выпивки на нем и минимумом закуски. С первых же минут я обратил внимание на худенькую девушку с бледным лицом и светлыми волнистыми локонами, сидящую напротив. Впечатление произвели ее выразительные, как будто с испугом поглядывающие по сторонам глаза и какие-то скорбные складочки в уголках чувственного рта. Несколько раз мы обменялись взглядом. Она первая обратилась ко мне (немного нервно):
– Простите, а вы не художник? Вы здесь часто бываете? Чем вы занимаетесь?
– Не художник, бываю редко, учусь, – ответил я сразу на все вопросы (я действительно недавно поступил в аспирантуру). – Только сам не знаю, чему и зачем, – прибавил с усмешкой.
– Я тоже училась, но бросила. Терпения не хватило. И времени. Я медлительная. Теперь восстанавливаюсь на заочное. Почти восстановилась…
– Медлительные люди более вдумчивы, – высказался я. – И способны глубже чувствовать. Ведь все в природе компенсируется. Вот, например, у меня бывает бессонница. Зато если уж засну, то вижу такие дивные сны! Сейчас расскажу последний…
– Вы серьезно говорите? – девушка внимательно посмотрела мне в глаза.
– Что именно? – не понял я. – Про сны?
– Про то, что в жизни все компенсируется.
Это был не праздный вопрос. Я догадался, что передо мной та самая Аня, о которой мне рассказывала Татьяна, наша общая знакомая, в прошлом – Анина одноклассница. Рассказывала она о какой-то несчастной любви своей подруги, завершившейся тяжелым абортом и попыткой уйти из жизни (по счастью, не удавшейся). Похоже, ей было, что компенсировать…
– Ну конечно! – с покровительственной улыбкой заверил я собеседницу, стараясь говорить как можно проникновеннее. – Не сейчас, так после, через год, два, но обязательно человеку воздастся за все потери и несчастья. Обязательно!