Андрей Неклюдов – Золото для любимой (страница 13)
Словно завороженный, я стою за спиной старателя и не спускаю глаз с лотка.
Вот движения лотка становятся более осторожными, не столь быстрыми. На дне его почти ничего не осталось.
– Есть! – сочувственно выдыхаю я.
– Есть маленько, – соглашается Радик.
Накренив лоток, он сливает остатки воды и пальцем сгоняет желтые крупицы на край, чтобы затем сухим пальцем подцепить их или же просто смыть водой в матерчатый мешочек.
Я видел потом, как уже высохший концентрат Тагир окончательно очищает от примеси других минералов, пылинок, высыпав его на грубую наждачную бумагу и осторожно дуя на нее.
Мы с Мишкой также пробовали мыть с помощью коврика, который Радик нам охотно уступил. Мыли по вечерам. После первой волны интереса я почувствовал, какой это нелегкий труд. Спина ломила, ноги затекали от постоянного сидения на корточках, руки жгла холодная вода, а из-за усердного растирания грунта ладонями, разминания пальцами у меня под ногтями, на сгибах фаланг через несколько дней образовались болезненные, плохо заживающие трещинки. А если к этому прибавляется непогода, ветер, дождь, отяжелевший негнущийся плащ, окоченевшие ступни ног, то удовольствие от этого хобби становится тем более сомнительным. И все же…
И все же всякий раз с неизъяснимым волнением, с надеждой на редкостную удачу смываешь последние порции песка, ожидая увидеть уже знакомое ярко-желтое мерцание, то возникающее, то вновь гаснущее под взмученным в воде песком, дразнящее и внушающее почти суеверный страх…
– У кого-то началась золотая лихорадка, – с неодобрительной усмешкой заметил как-то при случае Колотушин. – Пора делать прививку.
– Поздно делать, – хихикнул промывальщик.
– Разве это лихорадка? – возразил я. – Это пока что так… легкое недомогание, первичный озноб.
– Ужасные люди! – заключил начальник. – Хорошо, Джоньич не знает, уж он бы вас за это не расцеловал.
Добытые золотые песчинки и пылинки мы с Мишкой сушили на мешочках, разложенных на столе в комнате. Неудивительно, учитывая общую безалаберность нашего быта, что однажды Володька, возясь с образцами, смахнул на пол вместе с мешочками все наше с трудом добытое богатство. Кое-что собрали, но основную часть вряд ли бы мы нашли даже с лупой.
Я подсчитал: через шесть дней будет ровно четыре месяца, как я без Ани. И как-то живу…
Глава 16. СВОБОДНАЯ ЛЮБОВЬ (РАЗЛУКА ОСВЕЖАЕТ ЧУВСТВА)
Высшим достоянием мужчины я считал свободу. В свободе сила. В ней – легкость и надменная усмешка. Свобода в интимной жизни – это мимолетность и вечная свежесть. Брачные узы, семья, преданность одной женщине – это уже тяжесть, будничность, унизительная зависимость. Даже если возникает любовь, она тоже должна быть легкой и быстротечной.
Со студенческой поры потащил я за собой в жизнь выпестованную в общежитской коммуне идею свободной любви. И теперь настойчиво вживлял ее в сознание Анны.
– Зачем нам расписываться? Если чувства есть, то они есть. И при чем тут всякие бумаги и штампы? Пока нас тянет друг к другу – мы вместе, как охладеем – разбежимся. А элементарная ячейка общества – это же рутина, болото, пережиток рабских веков. Это гиря на шее. Уверен: любому человеку хочется иной раз бросить все, порвать все связи, уволиться с работы, уехать куда-нибудь и тому подобное. Но семья сдерживает, диктуя свои правила, свою мораль. Ведь отвечает он уже не за одного себя.
Аня слушала все это с застывшей мэкой в глазах, и не похоже было, чтобы хоть что-то «вживлялось» в ее сознание.
Я знал, что родители Ани сплоченным фронтом выступили против ее сожительства с «этим вчерашним студентом». Видимо, слишком живы были в их памяти беременность дочери и последующие ужасные события. При встречах у нее не раз возникали споры с отцом. Один такой разговор она отрывочно передала мне. Но я без труда представил себе его целиком.
Отец: – Ты живешь с молодым человеком, не расписавшись, без всяких перспектив. Это, по-твоему, нормально?
Аня: – Это обычно. Сейчас такое – сплошь и рядом. Разве бумажка что-то добавляет к отношениям? – (воспроизводит мои слова).
Отец: – И тебя такое положение устраивает? Ты же повторяешь свои предыдущие ошибки.
Аня (явно кривя душой): – Да, меня это устраивает.
(Ясное дело: не рассказывать же ей было о принципе «свободной любви», о желании своего дружка жить с девушкой, сохраняя при этом собственную свободу и независимость от нее.)
Отец: – Что ж, ты уже достаточно взрослая и сама за себя отвечаешь. Но мы с матерью не хотели бы видеть тебя снова несчастной.
Конечно, размышлял я, идеальный вариант – это жить порознь. Я бы куролесил, как прежде, завязывал новые знакомства, на практике изучал жизнь, творил глупости, экспериментировал, работал, стряпал диссертацию и снова бы бросался в пучину жизни. Живя отдельно, я, разумеется, скучал бы по Ане, порой мне бывало бы тоскливо и одиноко без нее… Но тем желаннее были бы встречи, тем острее чувства. Мы бы встречались – друг у друга дома, или в парке, в кафе, на пляже… да где угодно! Или отдавались бы друг другу в снятом на ночь гостиничном номере. Жизнь походила бы на блистательный роман.
Наши отношения должны быть легкими, воздушными, как порхание бабочки, и таким же легким должно стать расставание (а в том, что оно когда-нибудь случится, я не сомневался: впереди еще целая жизнь – непредсказуемая, многообещающая, – и рано себя консервировать, приковывать к одной женщине). К тому же, с юности я мечтал о необыкновенном, романтическом знакомстве со столь же необыкновенной загадочной девушкой. Знакомство же с Аней не сопровождалось ни яркими приключениями, ни проявленным мною героизмом, вообще ничем таким, что так часто видишь в кино или о чем читаешь в приключенческих книгах. Поэтому я не считал свой выбор окончательным. Все у меня еще впереди – и приключения, и яркая встреча, и роковая связь. А пока надо жить играючи, не обременяя друг друга.
И я все пытался подвести к этой мысли Аню:
– Знай, что ты всегда свободна и в любой момент можешь уйти. Или полюбить другого. Так же как и я.
Однако вместо понимания, вместо столь желанной легкости я натыкался на пелену слез в глазах своей подружки.
– Ну вот, – досадливо морщился я и однажды выпалил в сердцах: – Хоть бы ты влюбилась в кого-нибудь, чтобы не висеть камнем на мне одном.
Уезжая от нее в первый раз в экспедицию на все лето, я пытался придать процедуре прощания тон веселой беззаботности.
– Разлука освежает чувства, – с улыбкой говорил я своей «не жене-не подруге».
– Мне и так свежо, – с трудом разлепила Аня губы и подняла на меня полные отчаяния, любящие, зовущие глаза. – А будет совсем… зябко.
Мне с трудом удалось совладать с собой, чтобы не поддаться расслабляющему действию этих глаз, не дрогнуть, не пустить в душу грусть разлуки, горечь последних поцелуев, печаль последнего взгляда, чтобы самому не смотреть на нее столь же жадно и преданно.
Я считал, что если выражать женщине свою любовь и привязанность, заботиться, на каждом шагу восторгаться ею – она начнет смотреть на мужчину пренебрежительно, как на слабое существо, и если ответит лаской, то это будет снисхождением. А снисхождение женщины убивает в мужчине его мужскую сущность. Я сам – большой и сильный – проявлял снисхождение к другим и не терпел снисхождения к себе.
Когда мы смотрели вдвоем в кинотеатре или по телевизору какую-нибудь мелодраму, в которой мужчина и женщина ревновали друг друга, бранились, ссорились, я, высказывая свое мнение, всегда ратовал за разрыв.
– Уж если пошли придирки, недовольство – лучше сразу разойтись, чем мурыжить друг друга, – говорил я убежденно.
В моем понимании, это была позиция сильного человека. И Аня должна была догадаться, что если в наших отношениях наметится трещинка, я не буду пытаться ее склеивать. Я не сторонник малодушных (и скорее всего, ненадежных) примирений, слезливых умильных прощений. Разрыв – так сразу и навсегда!
Это же надо быть таким кретином! Сейчас-то я понимаю, что подлинно сильного и уверенного в себе мужчину не будет заботить то, насколько мужественно воспринимаются его слова и поступки. И вряд ли он станет ратовать за разрыв, чтобы показать свою мужскую твердость. Настоящий зрелый мужчина никогда не скажет женщине о возможном разрыве, даже если предчувствует его. И его мужественность от этого нисколько не пострадает.
Выходит, как ни тяжело это признать, что мое неустанное самоутверждение было лишь маской, призванной скрыть (в первую очередь от самого себя) то, что собственная мужественность недостаточно прочна… Да, и именно поэтому она постоянно нуждалась в доказательствах, требовала подтверждений в виде непримиримых жестов, воинственных лозунгов и сумасбродных поступков, поскольку она все время находилась под угрозой разоблачения.
Помню, как даже после незначительных размолвок с Аней (когда она осмеливалась не соглашаться со мной, отстаивала свою позицию) я собирал вещички и уезжал к друзьям в студенческое общежитие. Через день-два Аня, забыв обиду, простив меня и виня во всем себя одну, приезжала за мной. И никто из моих знакомых, конечно же, не догадывался, что, хорохорясь, беспечно попивая портвейн и заигрывая со студентками, я в глубине души боялся, что Аня на этот раз не приедет, не протянет первая руку. И тогда у меня оставалось два пути: либо униженно вернуться и самому после всех своих громогласных непримиримых лозунгов просить о мире (что означало бы поставить на себе как на мужчине крест и что я допустить не мог), либо, будучи заложником своей принятой однажды позы, остаться один на один со своей бутафорской мужественностью. И кто тогда будет помогать мне верить в нее?