Андрей Морсин – Палеотроп Забавы (страница 2)

Профессор весь вытянулся в ее сторону, чувствуя, как сосет под ложечкой: он тайком подсматривал за чужой жизнью, два тысячелетия хранившейся на полках эфирной пинакотеки Земли.

Появилась смуглая девочка-подросток в суконном балахоне, с подносом, уставленным высокими стаканами дымчатого стекла. Длинная коса маятником качалась у тоненькой талии. Мимоходом она повернула голову, и на него взглянули небывалые, разноцветные глаза: один – прозрачной, небесной голубизны, другой – живой, теплый изумруд. В средневековой Европе девочку сожгли бы на костре как ведьму, но здесь, в античной римской провинции, редкая по красоте гетерохромия привела ее в богатый дом, выделив из сотен других рабынь.

Вестибюль надолго опустел, и пальцы сами взяли новый аккорд, тронули колесо-регулятор, возвращая все на четыре века назад. Изображение поплыло, смешалось, будто включилась перемотка.

Когда предметы обрели четкость, римские арабески исчезли со стен, а сами стены стали бордовыми. Инкрустированную дверь сменила массивная, обитая внахлест полосами кованого железа. Места мраморных герм заняли терракотовые кони вандалов. Клыками ко входу на знакомом мозаичном полу распласталась шкура африканского льва, с порога напоминавшая просителям о нраве нового хозяина дома. Крошечная левретка, елозя по львиной шкуре, задрала лапку и, сымитировав закапывание, убежала.

«Ай, Моська! Знать, она сильна…» – Забава невольно заулыбался.

Несмотря на голоса, отдаленно звучавшие в наушниках, периметр оставался пуст, и он проследовал дальше по маршруту. Но то, что проявилось на этот раз, стерло улыбку с его лица, заставив вскочить и отступить.

У арки входа, выпятив напряженные крестцы, сгрудились люди – кажется, целая семья с домочадцами и слугами, где среди взрослых были и совсем дети. Упершись руками, они изо всех сил удерживали дверь, сотрясавшуюся от размеренных сильных толчков. «Тумб… тумб…» – монотонный гул бился в наушниках пульсом невидимого зверя, заново по прихоти науки приглашая в этот многострадальный дом разорение и смерть. При каждом ударе тарана словно тонкая мука сыпалась с потолка на головы и плечи людей. Осажденные перебрасывались короткими фразами, подбадривая друг друга. И хотя ни копья, ни стрелы прошлого наблюдателю не угрожали, здесь, в одном помещении с ними, даже на расстоянии пятнадцати веков профессору стало не по себе. Словно кванты страха этих осевших, остепенившихся варваров нашли двойников в его сердце. Он уже хотел избегнуть картины неминуемой резни и потянулся к колесу на панели, как вдруг один из толпы, совершенно высохший старик взглянул прямо на него и зажестикулировал, словно качал младенца, потом выбросил руку с выставленным указательным пальцем, крича что-то на резком гортанном языке, и ученый невольно отступил в сторону. Старец же продолжал кричать и делать знаки кому-то за его спиной, в дальних покоях дома.

От тех комнат остались одни мозаичные полы, но, подчиняясь какому-то странному позыву, Архимед Иванович взял и обернулся.

– Ой! – вырвалось у него, и он окаменел, словно встретился взглядом с самой горгоной Медузой – в десяти шагах позади него стоял человек.

Это был невысокий хрупкий подросток в футболке и дырявых, по моде, джинсах, измазанных на коленях в глине. Его дыхание было прерывистым, правильные черты бледного лица сжаты напряжением сил. Несколько мгновений он безотрывно смотрел на возрожденный фрагмент дома, где толпились отчаявшиеся люди, и, опомнившись, бросился вперед, протягивая руки в поисках защиты. Лицо Забавы исказилось – мальчишка едва не опрокинул один из штативов.

И в ту же секунду дверь под ударами тарана пала, и в вестибюль хлынули русобородые, светлоглазые, узкие лица остготов, засверкали клинки.

А следом, вызывая помехи и электрические разряды, в периметр ворвались двое в ядовито-желтых комбинезонах, смешались с древней толпой, утонули в волнах смазанных красок. Приборы на штативах брызнули искрами, периметр ослепительно вспыхнул и погас, освобождая развалины от кошмаров прошлого. На мозаичном полу остались лежать незнакомцы в яркой одежде дорожных рабочих, рядом – блестящий инъекционный пистолет.

Профессор кинулся к неподвижно распростертым людям, бегло проверил пульс у одного и у другого.

– Вот же угораздило! – рявкнул он в сердцах, но взял себя в руки, стал спешно рассоединять аппаратуру.

– Вы… русский? – беглец еще не успел отдышаться. – Вот… удача!

Его лицо выражало неподдельную радость, но Забаве было не до сантиментов.

– Ну же, не стойте истуканом, помогите свернуться! – прикрикнул он на паренька, закрывая чемоданы и торопясь к штативам.

– Что это было… призраки? – тот сбросил оцепенение, подоспел, стал крутить фиксатор штанги.

Профессор складывал штативы молча, словно не слыша вопроса. Жестом повелев нести сак, устремился с чемоданами к спуску. Беглец, неловко обняв брезентовый мешок, засеменил следом. Машина рванула с места, запылила, съезжая к оливковой роще.

Архимед Иванович сосредоточенно крутил баранку. Досада за прерванный опыт, осада виллы, кривая олива, желтые комбинезоны, разноглазая девочка-рабыня – все хороводило в голове, мешая понять, как действовать дальше. Было лишь ясно, что случай, сделавший его невольным спасителем, и молодость спасенного обязывают это учитывать. И еще у него возникло чувство, что лицо паренька ему откуда-то знакомо.

– Они мертвы? – нарушил тот затянувшееся молчание.

– А? – Забава не сразу понял, о чем его спрашивают. – Нет, скоро очухаются…

– Я не о них, – беглец взглянул испытующе-блестящими глазами. – Те люди в вестибюле… могу поклясться, часть дома была совершенно целой!

Профессор сжал зубы. Откуда он свалился на его голову в пять утра – здесь, среди развалин, и кто те «дорожники», что за ним гнались? Едва ли мальчуган испортил им где-то шоссе.

– Стены, обстановка… все было цело – я видел своими глазами! А дальше, вокруг… камни, чертополох! – его попутчик захлебывался словами. – Это что, ваши штативы? В них все дело? – увиденное потрясло его настолько, что заставило забыть о преследователях.

Забава покосился на бледную, со ссадиной щеку, на черные горящие глаза. Только что ему грозила опасность, а он все о событиях тысячелетней давности.

– Коробочки на штангах, проводов нет… – как заведенный бормотал паренек. – Не пойму, как, с помощью чего, но вы… вернули все, как когда-то было! – он уставился на кусты лантаны, рассыпавшей коралловые бутоны по пышным купам вдоль обочины.

Несколько километров они проехали молча, что вселило в профессора призрачную надежду.

– Это что же, такая машина времени на принципе иррациональности? – подросток и не думал оставлять тему. – А я заметил: веночек из струн на голове, глюкофон, клавиатура от синтезатора. Вы прям ансамбль собрали… из разных опер и – бац, оживили прошлое!

Облачко легкой завороженности, собравшееся вокруг его слов, коснулось своим краем и Забаву. Он невольно отметил взгляд мальчишки – то собранный, то отстраненный, словно бросил мысль за горизонт, не найдя нужного рядом. А подобный взгляд – признак души легкой, ищущей. Он знал это, потому что сам смотрел так же.

– Вы извлекли из прошлого кубик пространства… – его пассажир придвинулся, возбужденно блестя глазами. – Похоже на голограмму, но это не голограмма – я был в Токио и Дубае. А здесь… здесь вы прошлое воспроизвели, словно оно записано, как на диске или в облачном хранилище! – на его щеках выступили пятна румянца.

Профессор потерял дар речи, он не верил своим ушам – ребенок почти слово в слово процитировал его научный дневник. А там говорилось: «Земля – постоянно вращающийся жесткий диск, пишущий все в максимальном разрешении без нашего разрешения… в ее облачном хранилище есть и резервные копии…»

– И вы смогли найти доступ к этому диску, считать его! – не унимался паренек. – Но чтобы пробудить эфир, – Забава выпучил глаза, – нужен огромный источник энергии, целый коллайдер, а у вас всего два чемодана. Всего два! – повторил он восхищенно, хлопая себя по коленкам.

Дорога круто вильнула, и они едва успели вписаться в поворот.

– А знаете, кто были те осажденные? Ведь это не римляне, просто подражали им в одежде, – его пассажир сменил тему. – Это вандалы. И не потому, что именно они изгнали с острова римлян, а потому что дом опять осадили. Да, при Гейзерихе своих не изгоняли, вы же помните короля Гейзериха? Тот еще в четыреста пятьдесят пятом году две недели Рим грабил, – он скользнул взглядом по натянутой щеке своего спасителя. – Так что ваши штативы показали второе нашествие варваров, точнее остготов, – закинул руки за голову, вытягиваясь на сиденье.

Известно, что внезапный психический стресс пробуждает в людях не только говорливость, но и редкие способности. И то, что подросток по фрагменту интерьера и одежде определил исторический период, поразило Архимеда Ивановича не так сильно, хотя и тут надо иметь знания. Но угадать принцип работы палеотропа! Обычной акселерацией такое не объяснить, разве что ты ребенок индиго и на вершину сицилийского холма как с неба упал. Изобретатель словно сам угодил в периметр своего палеотропа, став частью невероятной истории, транслируемой в реальном времени.

Глава вторая

Жертва Забавы