Андрей Моисеев – Домик для человека. Сборник историй (страница 13)

В теории Паша мог поступить иначе. Пока фоновый шум создавал лёгкий оттенок нереальности, мог бы вести себя, точно существовал во сне – дерзко, развязно, грубо, загадочно. Выстроить из себя всё, что только вздумалось бы.

– Как мать? – ответил он вопросом на вопрос.

Ещё с первого звонка подозревал, что ничего серьёзного с ней не происходило, а отец только преувеличивал. В любом случае приехать он мог только ради неё, потому спросить стоило.

– Всё хорошо, – раздалось из глубины квартиры. – Привет.

– Привет.

Силуэт отца в коридоре лишь изредка позволял зацепиться глазу за суету матери в кухне: то слева, то справа от него показывалась голова и беспокойные руки.

– Чего ты в ночи приехал? – отец не смягчал голос, не ослаблял хватки, точно допрашивал раскрытого шпиона.

– Тут целая история. Сейчас расскажу.

Откровенность не была в ходу у семьи. Отец и мать делали вид, что хотели знать и слышать только правду, но никогда в слух не уточняли, что речь шла лишь об определённой правде – угодной и непорочившей.

Вылив на себя побольше воды, взбодрившись, насколько возможно, сын расселся в кухне. Попросил мать сделать кофе, пока она суетилась среди шкафчиков и плиты. Иногда, когда ещё жил здесь, Паша задумывался, какая часть её – это она настоящая? Отец так сильно влиял на мать, что она казалась лишь тенью своего супруга. Стоило же на пару дней им разлучиться, проявлялся другой человек – вырывался гейзером, задавал другие вопросы, проявлял эмоции иначе. И терял почти всю свою токсичность.

Жаль, сейчас отец был недостаточно далеко. Взаимная близость проявлялась даже в движениях – шкафчики закрывались с избыточной резкостью.

А ведь Паша хотел бы пожаловаться хоть кому-нибудь из них. Не просто рассказать, а с грустью и печалью, без сил и крепости, ведь оставался их сыном. Или был когда-то. Зачем и они так? Зачем эти каменные взгляды, говорившие, что нет в доме пощады пьяницам и слабакам?

– Пощады, – пробубнил вслух Паша, захлебнувшись в море переживаний.

Мать ответила движением, повернулась. Сын отрицательно кивнул головой, чтобы не объяснять. Пусть остаётся фантомом, маленькой слуховой галлюцинацией. Тогда хозяйка вернулась к своим делам, размашистыми движениями пыталась задать им важности и обязательности. Только тем обмануть сына не удалось, слишком уж хорошо он знал её и бесконечные домашние дела. Сам жил заложником этого места, стряхивал пыль с многочисленных икон, прятал после каждого использования ноутбук в сумку. С чего он вообще взял, что здесь его печали есть место?

Автопилот дал сбой, очевидно. Мог привести, куда угодно, но привёл в самую неподходившую точку – в дом болевшей матери, которая и не думала прилечь хоть на секунду, чтобы показать щепотку интоксикации; в дом строгого отца, не прощавшего ни капли похмелья, но когда-то пившего до зелёных чертей. Плохой автопилот.

Кофе ударил по желудку, заставил работать и пробудил тошноту. Пока живот решал, не выдать ли содержимое в мир, человек думал, не рассказать ли? Так и не решившись раскрыть своих утягивающих рёбра секретов, Паша собрался, попрощался, убежал. Самое мудрое его решение в стенах этого дома. Всегда.

После дороги, похожей на катание по волнам, Паша хотел улечься на кровать, обложиться льдом и редко дышать, чтобы максимально остудить тело до комфортной температуры. В другой день такая жара не могла не подарить хорошего настроения, однако переваренный алкоголь мешал наслаждаться чем-либо.

Уже на пороге в уши закралась тишина. То ли та самая "громкая", то ли безжизненная. Этого не должно происходить, его дом не заброшен. В комнате спала Женя, бессильная встать и даже поднять голову. Спала же?

Почти прыжками Паша ворвался в комнату полную вещей, но безлюдную. И в другой комнате не нашлось Жени. Нигде. И некоторых вещей не хватало. Паша мог бы обмануть себя и представить, что с ней что-то случилось, а вещи просто лежали в дальнем углу. Но нет, самообманом ему не отделаться.

На всякий случай он проверил, как давно она в последний раз была онлайн. Вот и всё, вот и всё. Она и сейчас в сети, просто где-то не здесь. А он точно здесь, наедине с собой, ведь больше никого не осталось.

Включив в колонке поток в жанре инди, Паша уселся на кровати. Играла музыка, которую часто слушала Женя. Очень грустная, полная безысходности. Чем не гимн этой секунды?

Мышцы расслабились. Здоровяк почти мешком повалился назад, пересыпаясь, только без шёпота мелких гранул. Уставился в потолок. Как только у неё хватало сил слушать концентрированное отчаяние? Может, он заметил всё слишком поздно? Может, она уже давно намекала музыкой, вот такой музыкой, что всё очень плохо, что её нужно спасать?

Преисполнившись страха, что с Женей беда, Паша захотел вскочить, побежать, отыскать и спасти её, но оказался в ловушке. Его вдавило в кровать. Слова, напеваемые высоким голосом под гитару, нажали на уши, на глаза, на сердце, внедрились со всех сторон сразу. И он прочувствовал их. И заплакал. Громко, потому что никто не слышал; навзрыд, потому что много лет копил, что хотел выплеснуть; мокро, потому что так много плохого било его по лицу. И даже не в ране, медленно убегавшей с его лица, было дело, а ударах без физических оболочек.

Песня закончилась, началась следующая. Человек не слышал перехода. В том озере, где он плавал или тонул, звуков почти не было, даже собственные всхлипы размазывались. Ему казалось, вот-вот он выберется, тогда слёзы отступали, впереди проглядывалась поверхность и кислород, но то оказывалось дном, в котором виднелось отражение его. Тогда он отталкивался и плыл вверх, только снова ошибался. А когда кислород закончился и тот он утонул, слёзы иссякли. В груди нашлось дополнительное место, он смог расслабить все мышцы и позволить органам расположиться с комфортом. И ему стало комфортно. Размыто увидел потолок. Пару раз моргнул, разогнал слёзы и увидел ещё чётче.

Столько лет он считал недопустимым плакать. С безбородых лет наряду с остальными хвастался, что не плачет и никогда не заплачет. Держался на похоронах. И всё только из-за внешнего стереотипа. Так много лет мешал себе жить.

Развернувшись, уложив голову на подушку, закрыл глаза. Под приятную музыку здоровяк свернулся клубком и снова оказался в озере, только теперь голова его держалась над водой. Он плыл и мог наслаждаться видом. Шикарный-шикарный мир.

– Привет. Спишь? Виноват, но разбужу, – голос Юры звучал слишком бодро для утра и слишком бодро для самого Юры. – Очень важное дело. Умывайся, превращайся в человека. И перезвони. И не вздумай заснуть.

Бросил трубку. Такие стремительные действия не вязались с его образом. Даже в пиковые секунды скандала, что сопровождал их в последние рабочие дни в лаборатории, он звучал менее жизненно.

Медленно и лениво Паша собрался до состояния, в котором мог бы выходить на работу. Неуверенно поглядел на экран телефона, где красовалась более не подходившая Юре запись. Там он всё ещё считался заместителем. Вызов. К чему нервы, если этот человек никак не мог сподвигнуть его на что-нибудь ужасное? Или мог, а Паша бы согласился, ведомый жаждой наживы? Но с первыми же словами Юры странная мысль выпарилась без осадка.

– Какой ты возбуждённый. Ты там вообще спишь? – чуть посмеялся Паша. – Ладно. Скоро буду.

Следуя указаниям, Паша накинул одежду, обулся и поспешил на деловую или не очень встречу.

Район явно не уступал тому, где раскинулся больничный городок и куда до недавнего времени ползли по утрам Паша и Юра. Любители спрятаться. Некрасивое зданьице, увешанное вывесками офисов и магазинчиков специального назначения, и даже шоурумов, не вызывало доверия, только ассоциации – место здесь "мутным" компаниям.

Деревянные элементы внутренней отделки должны были остаться где-то в двухтысячных, однако же красовались здесь. Здоровяк вернулся в прошлое, когда подобное мелькало повсюду.

Поблуждал по коридору, разок даже повернул не туда, но добрался до нужных цифр. За жёлто-белой с неровными слоями краски дверью его ждал бывший начальник. Залитый светом от больших окон, слабо охлаждаемый гудящим вентилятором офис выглядел лучше остального здания. Паша даже выдохнул с облегчением. И не так бросались в глаза тусклые стены.

Ярче самого солнца светился Юра. Он вскочил и поторопился приветствовать друга. В каждом движении искрилось больше жизни, чем во всех годах их знакомства. Уже другой человек.

– Вывески ещё нет, но это – штаб-квартира профсоюза! – почти выкрикнул Юра. – Я организовал профсоюз. Представляешь?

А Паша и представить не мог. В памяти, если отбросить один или два профсоюза, они были существом странным и формальным. Дело даже не в подарках, путёвках и забывании функций, а в нарушении логики – в больницах их председателями были начальники, и выходило, что один человек должен был и ругать, и защищать. А оставшийся или оставшиеся работали хорошо, не состояли из начальства, за то и поплатились – руководителей посадили, остальных разогнали.

Вот и вопрос: Юра сделал третий хороший обречённый профсоюз или очередную машину по перекачке денег?

– Я слишком растерян, даже не знаю, что сказать, – включился Паша. Он мог бы озвучить свои мысли, но решил сначала послушать приятеля, подозревая, что у того имелись не только эмоции. – Как это вообще? Это точно выгорит?