Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 45)
Карина не знала, кого носит под сердцем. Они с Равилем решили не узнавать, какого же пола их ребенок. Чаще всего ей снился мальчик, такой же темноволосый и ясноглазый, как Равиль. Снился он ей и сейчас, в бреду: то лежал на подоконнике, завернутый в промасленные желто-серые тряпки, то бегал по комнате большеголовым уродливым младенцем.
Чужая рука лежала у Карины в волосах. Холодная, липкая, словно мертвая. Стряхнуть ее не было сил.
…Первый день прошел спокойно. Мать бегала по комнатам, доставала стерильные инструменты, выглаженные пеленки из простыней и пододеяльников, бутылочки спирта и водки. В спальню принесли фиолетовый мяч-фитбол, нацепили на Карину сорочку, как в роддоме. Ноги лизало сквозняком.
Было страшно.
Схватки казались терпимыми. Карина старалась продышать каждую из них, выгибалась, встав на локти, пела на выдохе. Мать предлагала вызывать скорую помощь – слишком рано началось, но свекровь запретила даже думать об этом:
– На все воля Аллаха, как он скажет – так и будет. Да и потом, у вас же врачиха под боком, я столько деток приняла, не сосчитать. Отставить мне упадничество!
И по-свойски хлопала мать по плечу.
Крутила Карину, то натягивала манжету тонометра, то накладывала пульсоксиметр. С хлопком вскрывались ампулы, Карина едва чувствовала уколы.
– По высшему разряду сделаем, лучше любого роддома, – хвасталась свекровь. Свое платье она повязала светло-бежевым льняным передником и походила теперь на мясника. Темные глаза ее блестели незнакомо, дико. Карина доверяла ей.
Смущало лишь одно.
Тогда, в подъезде, она присела на ступеньки между вторым и третьим этажом – новый спазм оказался сильнее предыдущего. Неизвестность пугала. Да, живот и раньше каменел, выпячивался, больно было вдохнуть, но это…
Вскрики, шорохи, матери тянут Карину в разные стороны, она бормочет сквозь стиснутые зубы:
– Подождите.
– Врача вызвали? – нервно спрашивает Ольга Ивановна. Топчется за плечом, дышит раненой лошадью. Хлопает дверь подъезда, и Карина жадно пьет сквозняки. Поднимается, идет дальше.
Ответа нет.
У дверей Асия мешкает, возится с ключами. Карина вслушивается в далекие шаги. В телефоне есть счетчик схваток, надо найти мобильник, надо позвонить Равилю, надо…
– Заносите! – распоряжается Асия, и Ольга Ивановна заходит первой, ставит сумки на столик в прихожей. Следом Асия заталкивает Карину, потом – ее мать, словно забивает проход человеческими телами. Запирает дверь на замок и цепочку. Поворачивается, ощерив зубы.
– Я мало чем могу помочь. – В голосе Ольги Ивановны слышится слабая улыбка. – У меня ни образования медицинского, ни…
– Зато у меня все есть. – Асия стягивает тяжелое пальто и швыряет ей под ноги. – Раздевайся.
– Ч-что? – Ольга часто моргает, пятится от двери. – Откройте дверь, я прошу вас.
–
– Не смотри, – говорит Карине мать. – Думай о ребеночке. Думай.
Карине не до того – она сидит в прихожей на полу и держит живот двумя руками. Ей страшно, но хочется верить, что они – и мать, и Асия, и сама Карина – понимают, что делают.
– Включи музыку, – просит она у матери, прежде чем зайти в другую комнату и осторожно опуститься на кровать. Слышно, как мать в коридоре спорит с Асией, как выкрикивает тонким, цыплячьим голосом Ольга Ивановна: «Помогите!» Снова грохот.
Стук по батареям, и Асия почти рычит. Карина зажимает уши.
Думай о ребенке.
К вечеру всё – и стуки, и голоса, и схватки в том числе – затихает. Карина, сжавшись в комок, шепчет:
– Ольга ушла?
– Ушла, ушла, – визгливо успокаивает мать.
Свистит на кухне чайник. Глотку обжигает отваром, в нем привкус полыни и жженых волос. Карина давится. Она слишком глубоко заглядывает в себя, чтобы заметить хоть что-то вокруг.
Карина боится настолько, что не решается даже вставать. Ее осторожно переворачивают с боку на бок, перестилают простыни, подкладывают клеенки. Карина знает, что нужно много спать, она ведь несколько раз подряд прослушивала подкасты для рожениц. Ей нужны силы.
Сна нет. Есть полутемная комната, есть тихий напев из мелкой круглой станции, есть матери, которые сидят по обе стороны кровати и держат Карину за руки, словно в кандалах. Есть черная высокая тень в углу – Карина не присматривается к ней, пьет морс из бутылки с защелкивающейся крышкой. Это от обезвоживания ей мерещится черт-те что, это…
Асия крошит ей на волосы пучки сухой травы, раскладывает в изголовье гребни, иглы и ножницы. Ее никто не останавливает – боятся за ребенка так сильно, что готовы верить. Во что угодно.
Даже в албасты.
Карина прежде не слышала этого имени.
Под ночь все засыпают, забывается и Карина. Брезжит маленькая светлая надежда – до родов еще далеко. Просто сложный период, просто нужно переждать.
Ее будят гулкие удары по батарее. Карина чувствует, как руки синеют от холода и что-то, похожее на осклизлый язык, касается ступней. Она пинает воздух, поджимает ноги под себя. Глаза не раскрываются – они слиплись, будто от гноя. Сердце гонит в груди кипяток.
Асия сидит рядом и раскачивается из стороны в сторону, голос ее тянется заунывно, больше напоминает стон. Она просит о чем-то на языке, которого Карина не знает – но просьба ее слышна в каждом звуке.
– Что там стучит? – спрашивает Карина. Смотрит себе в ноги, видит желто-пепельную макушку. Не понимает, когда мать успела так скверно выкрасить волосы.
– Спи, спи, байлыҡ. Поспи, и станет легче…
Рывок – и Карина опять открывает глаза. Мать стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди. Тело пронзает спазмом, и кажется, что Карина снова кричит. Пальцами цепляется за подушку. Ловкая Асия плетет мелкие косы из ее грязных волос.
– Видишь? – Кажется, что и голос свекрови ей просто снится.
– Что?
– Руки, ноги. Желтая вся. И глаза, заметила? Как будто туман в них, роса утренняя… Это
– И как мы… – Мать всхлипывает, давится словами.
– У вас есть я. Отведу беду за порог.
Карина все больше спит. Просыпается, ест по столовой ложке, перебрасывается с матерью пустыми фразами. Улыбается. Слабость такая, что даже до туалета идти приходится с поддержкой. Живот перевешивает, тянет к земле. Карина возвращается и снова уходит в сон, ждать. Ее будят схватки, будит резкая разрывающая боль, она окружает коконом и наматывается, словно волокна соленого сыра.
Карина выныривает из очередного сна, и в нее снова заталкивают по ложке куриного супа или разваренной вермишели. Все выходит с желчью. Карина жмурится, приоткрывает веки: шторы задернуты, сорочка задрана, колени согнуты. Огромный красный живот горит, будто кто-то водит по нему раскаленным лезвием.
Рядом, на полу, спит мать на брошенном одеяле. Слышно, как Асия разговаривает с кем-то в соседней комнате.
– Вы с ума сошли, – стонет Карина, но Асия и мать уже стоят рядом, обтирают ее влажными полотенцами. – Я же умру.
– Девочка моя, мы справимся. – Асия наклоняется к ее глазам, щекочет кожу дыханием. – Ты сильная.
– Я же… Кто там, а? В той комнате.
– Там Ольга Ивановна, – подтверждает мать. – Она нам помогает.
– Чем?.. – Карину снова скручивает схваткой.
– В молодости она видела
– А кто тогда стоит в углу?..
Мамы переглядываются. Асия заводит песнь.
Снова провал, снова комната. Простыня другая, мятая, в катышках, Карина стирает о них пальцы. В сгибе локтя торчит игла, из нее вьется голубоватая прозрачная трубка, и в голове становится тише. В животе толчки, ребенок изнутри бьет ее в натянутую кожу, словно в барабан.
Матери зажгли свечи – от их дрожащего пламени по стенам мечутся тени, и Карине кажется, что у нее шипит солома под рукой. Деревянные щелястые стены, запах влажной земли, навоза… Карина рвано дышит то носом, то ртом, к горлу подступает комок. Все перебивает вонь, и хочется задохнуться. Асия пританцовывает в тусклом свете своим полным и мелким телом, выводит горлом неясный звук.
Карина каменеет от ее вида.
– Слабо, слабо идет, – шепчет Асия. – Она хочет украсть твою душу.
От полыни вьется белый дым, и Карина заходится лающим кашлем. Обхватывает живот ладонями: ей кажется, что стоит кашлянуть чуть сильнее, и ребенок вылетит из нее на простыни. Наверное, так было бы даже легче. Лицо покрыто склизким, теплым. Асия льет черную кислую воду ей на лоб.
– Мне нужен врач. Я не могу… сама…
– Ты сильная! Врачи не помогут. Я все тебе объясню, только не бойся, моя девочка… Эта дрянь живет у воды, а я, старая дура, повела тебя в парк. У Ольги двое детей и косой глаз, она видела, видела
– Это ведь бред, – шепчет Карина, по виску следом за отваром ползет холодная капля пота. – Врач. Скорая.