Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 43)
– Так точно, сэр! – проревела дюжина глоток.
Солдаты попятились, по-прежнему держа туземцев на прицеле. Полковник понимал, что бойцам охота повеселиться, но если его влияние на них и ослабло, то не слишком. Он застрелил пилота, ранил одного из своих, и по идее ему полагалось вогнать пулю в голову, предварительно связав – для надежности. Вместо этого его заботливо уложили на носилки и понесли к вертолету… даже не отняли пистолет! Правда, вежливо попытались забрать, но Полковник вцепился в рукоять мертвой хваткой и прижал пистолет к груди. Никто не заподозрил неладного: раненому иногда нужно за что-то цепляться.
Очевидно, «старый друг» убедительно наврал о причинах исчезновения командира…
Полковник успел еще обернуться и бросить прощальный взгляд на деревню. Расставание было безрадостным: лежали трупы, одна из хижин превратилась в груду тлеющих углей, над которыми вился сизый дым, и царила мертвая тишина. Туземцы стояли и смотрели вслед белым людям, столь жестоко ворвавшимся в их безмятежную жизнь.
Как знать? Возможно, они действительно каннибалы, хотя «наниматель», вернее всего, солгал. Возможно, как только белые покинут остров, они разделают и съедят тела своих погибших сородичей, дабы души тех всегда оставались с ними (а что, разве лучше отдать червям?). Возможно, они не съели гостя лишь потому, что боялись заразиться его безумием. Однако он понимал, что это не так: желай они пустить его на мясо – прикончили бы еще на берегу, так и не узнав, что он спятил.
Но его не убили и, даже сочтя абсолютно бесполезным, все равно делились с ним пищей и кровом, выхаживали, когда он был на волосок от смерти. Он не испытывал к ним особого сострадания, но внезапно ощутил какое-то почти детское чувство стыда.
Впрочем, он сделал для них все, что мог. Впервые он покидал селение чернокожих, оставляя в живых большинство его обитателей.
Носилки подняли в вертолет, аккуратно положили на пол. Заревел мотор, и лопасти начали рассекать воздух – сперва медленно, затем все быстрее и быстрее. Вертолет оторвался от земли, развернулся и неспешно полетел над океаном.
Боец, помогавший Полковнику, что-то кричал, и если бы тот прислушался, то узнал бы немало интересного. Перекрикивая рев мотора, солдат рассказывал, как в самый разгар резни из леса вылетели повстанцы, как, без особого труда отбив их нападение, отряд обнаружил отсутствие Полковника (смерть одного из пилотов также списали на партизан, а солдат с простреленной ногой погиб при попытке к бегству, так и не успев рассказать, кто на самом деле в него стрелял). Несколько дней наемники обыскивали остров, но оставшиеся в живых повстанцы успели сесть в спрятанные на противоположной его оконечности лодки и отчалить в неизвестном направлении. Отдохнув и набравшись сил, бойцы добрались до большой земли и пустились в загул, поминая без вести пропавшего командира…
Полковник не слушал. Он смотрел на сидевшего среди солдат человека в берете, а тот смотрел на него в ответ, насмешливо щуря единственный глаз.
– А вот и ваш друг, сэр! – кричал солдат. – Он собрал нас всех неделю назад и рассказал, где вас можно найти! Мы сперва решили, что тут какая-то подстава, но он платил золотом, сэр, представляете, настоящим золотом!
Человек в берете отсалютовал двумя пальцами. Нет, не человек – чудовище. Настоящее, а не порождение больного рассудка.
– Вы поправитесь, сэр! – заключил солдат и шумно глотнул из фляги.
– Он лжет, – тихо сказал человек в берете, и Полковник единственный услышал его, несмотря на оглушительный треск лопастей. – Ты умираешь, сэр Джон. Сепсис – скверная штука.
– А у меня пистолет, – слабым голосом сообщил Полковник, но человек в берете только засмеялся.
– Валяй, стреляй, – издевательски бросил он. – Стреляй сюда, – он показал пальцем на глаз, – или сюда, – палец коснулся шеврона на левом нагрудном кармане.
Ладно же, думал Полковник, поднимая пистолет. Когда холодное дуло уперлось в пылающий жаром висок, стало даже приятно.
– Что вы делаете, сэр?! – в испуге закричал разговорчивый солдат. Парни повскакивали на ноги. Пилот резко обернулся, забыв о своих обязанностях.
Полковник знал, что делает. Тогда, на острове, рубанув по собственной руке, он заставил «старого друга» биться на земле в корчах. А следовательно…
– Ну-ка всем стоять! – гаркнул он. Солдаты замерли. Из-за перегородки выглянула испуганная физиономия пилота.
Существо осклабилось.
– Боюсь, сэр Джон, тесной связи нашей пришел конец. Ты, верно, не заметил, что я не подыхаю вместе с тобой? Я теперь не только твой, я сроднился с этими ребятами… твоими наследниками. Ты умрешь, а они будут жить, и вместе с ними буду жить я. И расти.
– Зачем же ты вытащил меня с острова? – отчаянно закричал Полковник, не обращая внимания ни на кого, кроме своего страшного собеседника.
– Не мог же я позволить тебе подыхать, как собака, среди черномазых. И потом, хотелось еще разок проверить ребят в деле… Да отнимите у него кто-нибудь пушку, дебилы!
Разговорчивый солдат первым бросился к командиру.
Неожиданно Полковник вскинул пистолет и влепил пулю пилоту – точнехонько промеж любопытных глаз. Тот повалился на штурвал, крутанув его, и вертолет бросило в сторону. Кабина наполнилась испуганными воплями. Шатаясь, парни вскинули автоматы, но Полковник успел выстрелить снова. Чья-то бутса угодила ему в лицо, раздробив скулу, в голове полыхнула вспышка. Пуля пробила приборную панель, повалил дым, рев мотора сменился отрывистым чиханием, и вертолет устремился вниз. Парни попадали друг на друга, предназначавшаяся Полковнику автоматная очередь изрешетила пол, несколько пуль отлетели рикошетом, ранив двоих или троих, а сам Полковник съехал вперед ногами по накренившемуся полу и уперся пятками в перегородку.
Он успел еще услышать раздирающий уши вопль твари, полный боли и ужаса, и подумал злорадно: что за идиот!
Вертолет вонзился носом в океан, звонко лопнуло стекло кабины, вода ворвалась внутрь, захлебнулись отчаянные крики, а Полковник совершенно некстати (или как раз вовремя?) вдруг вспомнил, как звали сестру. Он произнес ее имя, вернее, попытался произнести. В порозовевшей от крови воде оно вырвалось изо рта вереницей серебристых пузырьков.
Прогремел взрыв, взметнулся водяной столб. А потом снова воцарились мир и покой, лишь в сгущающихся сумерках визгливо кричали чайки, созывая на пир товарищей. Вскоре явились их извечные соперницы – акулы, и, стремительно пожрав человеческие останки, еще долго растаскивали по частям колышущееся на волнах тело какого-то исполинского существа.
Албасты
Ирина Родионова
– Карина… – глухо звало из-под воды.
Она билась в глубине, полузадушенно распахивала рот. Рукой ловила связки пузырей, которые медленно, тягуче срывались с губ. Пузыри были маслянистые, мутные. Схватить их не получалось – пальцы не слушались.
Кто-то тряс ее за плечо.
– Просыпайся.
Сомкнутые наглухо шторы – кажется, даже скрепленные булавками для верности, зашитые от чужих взглядов; запах пота и подсохшей крови. Влажные кудрявые волосы липли на глаза, хотелось пить. Карина попыталась пошевелить белыми губами, и снова впустую. Тяжело захрипела в подушку.
– Хуже?..
Мама. Это мама. Ее визгливый нервный голос – когда она не могла справиться с собой, то переходила на ультразвук.
Карина прищурилась. Она забилась бы под подушку, забылась, зажала уши руками, если бы тело подчинилось ей хоть на мгновение. Оно стало всего лишь контейнером, и Карине, запертой в мышцах и коже, хотелось вырваться прочь.
В животе молчало. Широкая, полноводная боль стояла в ней паводком, но стоны давно застряли в горле, схватились цементом. Карина боялась, что носит не ребенка, а мелкого злого духа, проклятие, насланное предками. За что?
Сколько все это уже длилось? Час, два, десять? Может, день или неделю – Карина потерялась. Пропала. Почти умерла.
– Равиль, – прохрипела в подушку. – Пить…
Ей под нос толкнули расписное блюдце. Карина с шумом выпила воду, хлюпая, облизывая горячие губы. Веки смыкались: она то проваливалась в сон, то вновь оказывалась в черной душной комнате, не замечая, как одно сменялось другим. Свекровь терла ей лицо колючим платком, лбом прижималась к виску. От ее жестких волос пахло металлом.
Глухо било железо в соседней комнате.
– Равиль еще не вернулся, Кариночка. Он скоро приедет.
– Где…
– Кисельку хочешь? – И снова мамин голос, она суетится, дрожит. Молчит про Равиля – значит, мужу решили не говорить, пока Карина не разродится. Не расстраивают его.
Хочется свежего воздуха, хоть немного сил, чтобы справиться с собой и с ребенком. Чудится, будто она застряла в липкой капле и барахтается там еле живой мухой – прежняя жизнь, где Карина работала флористом, собирала букеты в павильоне на «Ленинской», осталась так далеко, что и не дотянуться. Комната в дыму: он поднимается от желтых свечей, пахнет серой, он встает перед глазами, и Карина смаргивает его, словно пот.
Надо попросить музыку – станция подберет что-нибудь легкое, воздушное, и Карина чуть придет в себя. Она же дома, в двухкомнатной узкой квартире на Перепутьевом валу; под ногами недавно открылась «Пятерочка», а среди натащенных свекровью оберегов и талисманов прячутся станция, ноут и электронные часы, цифры с которых оплывают свечным воском. Позвонить Равилю, попросить о помощи.