Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 22)
С картинки на Пашу смотрела старуха с бульдожьей мордой. Аленка раскрасила меньше половины: стволы и ветки – коричневым, листву – зеленым… Змею у ног старухи – черным. Не закончила. Бросила, так и не добравшись до страшной морды и длинных клыков.
«Вот откуда ноги растут у Аленкиных кошмаров».
Он спрятал раскраску. Рассказал о ней Марине, та кивнула без особого интереса.
Она изменилась. Почти не шутила, стала тихой, задумчивой и рассеянной. Теперь на одну куклу у нее уходило вдвое больше времени. Она бросила развозить обереги по сувенирным, сказала, плохо берут. Но плести не переставала, завалила куклами все полки и углы. Берегини и травницы смотрели на Пашу гладкими лицами.
Он пытался ее расспросить, уговаривал обратиться к врачу. Марина вымученно улыбалась и бесконечно теребила пустое запястье. Все чаще вспоминала Москву, упрашивала поехать туда хотя бы на пару дней.
– Сейчас работы много, но через недельку-другую съездим. Надо будет документы Аленкины из школы забрать.
– Ты все-таки окончательно решил здесь остаться… – говорила она тихо и как-то вся съеживалась, блекла, будто из цветной картинки выкачивали все краски, оставляя лишь темные контуры и белый лист. Раскраску.
Всю неделю Паша ложился в кровать, когда Марина уже спала. Словил себя на мысли, что делает это нарочно, специально засиживается за ноутбуком, бестолково водя пальцем по тачпаду. Никак не мог выбросить из головы горбатую бабку.
Он лежал в темноте под назойливый писк над ухом и не пытался отмахиваться. Без толку. Неужели он, взрослый мужик, всерьез обдумывает эти совпадения? Перебрал местного фольклора?
«Совсем сдаешь. Перемены больше не для тебя, слишком уж укачивает на резких жизненных поворотах. Нервы уже не те, дребезжат, как разбитая подвеска. Магния, что ли, попей, дед. А то доведет тебя эта выдуманная Баба Яга до вполне реального психиатра».
…Паше снились комары. Они облепили его тело сплошным ковром, а он не мог пошевелиться. Видел, как раздувались от крови их мерзкие тела. От его крови. Они не лопнут, знал он. Будут пить, пока каждый из них не станет размером с налитую красным виноградину. Высосут его досуха.
Он проснулся от странного шума, будто совсем рядом за стеной включили телевизор. Марины рядом не было. Шум доносился из соседней комнаты. Голос.
Паша вскочил с кровати и босиком вышел в коридор. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Над кроватью Алены во мраке нависла сгорбленная фигура и что-то крутила в руках. Девочка спала.
Ступни разом похолодели. Паша сделал неуверенный шаг, еще один – и услышал хриплый голос:
– Добро оберни, зло вороти. Добро оберни, зло вороти. Добро оберни…
На каждой фразе старуха переворачивала куклу-берегиню вверх тормашками. Одним прыжком Паша оказался рядом, схватил за плечо, развернул к себе… Никакая не старуха; Марина с застывшим выражением лица.
– …зло вороти.
Ее губы продолжали двигаться. Остекленевшие глаза смотрели сквозь Пашу. Он забрал куклу, и Марина умолкла, замерла на миг, затем встрепенулась, замотала головой, часто моргая. Наконец увидела его. Хотела что-то сказать, но так и осталась стоять с раскрытым ртом.
Аленка застонала во сне.
– Ау, Бутков, ты чего трубку не берешь? Увез мою дочь к черту на рога, а теперь даже не даешь нам с ней поговорить? Она там про меня скоро забудет совсем. Конечно, ведь ее любимый папочка по Карелиям возит!..
– Ты сейчас звонишь с Аленкой поговорить?
– Позже. Вначале нам с тобой надо по поводу квартиры решить. Говорят, сейчас рынок на пике, можно выставить по хорошей цене…
– Что ты несешь, Наташа, какой рынок, какой пик? Квартира моя, и что я с ней делаю, тебя вообще не касается.
– Не беси меня, Бутков, слышишь?! Я адвоката нашла! Я тебе говорю, не хочешь по-хорошему – затаскаю тебя по судам. Думаешь, на севере своем спрятался?..
Паша сбросил вызов. Подумал и выключил телефон. Разболелась голова.
Разговор с Наташей не раздражал, как раньше, лишь отвлекал. Раздражала теперь Марина. Ее разбросанные по всей комнате шнурки, обрезки ткани и недоделанные куклы. Ее бормотание себе под нос, когда она за работой. Из ниоткуда взявшаяся хрипотца в ее голосе. Касания разом огрубевших рук.
На ее лице появились морщины, которые Паша раньше не замечал. Поставь теперь Марину с ним рядом – и никто не заметит десяти лет разницы.
Утром они попытались обсудить ночной приступ лунатизма. Марина пробурчала что-то невнятное и пожала плечами. Сказала, раньше с ней такого не было. Паша записал ее к врачу на понедельник.
Марина слабо сопротивлялась. Говорила, что в Москве, должно быть, специалисты получше. И вообще, долгая поездка бы здорово ей помогла. Не объяснила толком, каким образом.
Паша молча слушал, как его уговаривают поехать в столицу, и отрешенно мешал давно растворившийся сахар в остывшем кофе.
«Может, это был ее изначальный план. Может, только для этого я и был ей нужен. Думала, не смогу здесь прижиться и заберу ее в Москву. Повелся, как дурак».
На следующей неделе Паша решил забрать всю работу на дом. Необходимо, чтобы кто-то был рядом с Мариной. Аленке тоже будет спокойней.
«Признайся. Ты боишься оставлять с ней дочь».
Паша прогнал эту мысль взмахом головы. Устало посмотрел на холодный кофе. Третья кружка за сегодня, про которую он забыл.
«Еще даже не вечер, а мозги уже как кисель».
Он проверил Марину, та тихо посапывала в кровати, обложившись куклами. Взял Аленку прогуляться по набережной. Девочка молчала всю дорогу. Безошибочно читала по лицу настроение отца и не лезла с расспросами.
Ветер собрал прохладу с Онежского озера, как сливки с молока, пригоршней швырнул в лицо. Освежил голову. Паша проголодался. Они зашли в магазин, купили пару свежих рыбин, фольгу, овощи и лимон. Подумав, Паша взял бутылку белого вина. Хороший ужин всегда бывает кстати.
Но стоило им вернуться домой, как Марина с порога накинулась на Аленку:
– Ты зачем это сделала!? Кто тебя просил все портить?
Аленка испуганно хлопала глазами.
– Что такое? – спросил Паша.
– Смотри! Смотри, что она натворила! – Марина потащила Пашу в комнату.
Сначала он не понял, в чем дело. Почувствовал нутром, горящей диафрагмой прежде, чем зрительный нерв успел передать сигнал в мозг. Совсем как с той корягой, что оказалась змеей. И, увидев, вздрогнул. Куклы. Все куклы смотрели на него.
– У них не должно быть лиц! – Марина металась по комнате, вцепившись себе в волосы. Ее левое запястье было расчесано до крови. – Им
Кривые, будто сажей намалеванные рожицы скалились в ответ. Раскосые глаза, большие рты и треугольные зубы – так действительно мог нарисовать ребенок. Паша отвел Аленку в ее комнату, успокоил, как умел – буквально парой фраз, – и вернулся к Марине.
– Она была со мной все это время.
Марина не слушала. Хватала куклы одну за другой, слюнявила пальцы и пыталась стереть рожицы с ткани, но лишь сильнее размазывала черное на белом.
– Испорчены! Они все испорчены…
Лицо ее раскраснелось, растрепанные волосы липли к влажным от слез щекам. Паша чувствовал, что должен сделать хоть что-то. Подобрать слова, успокоить. Прижать к себе, встряхнуть, наконец. Но он продолжал стоять, наблюдая за ее истерикой и не находя в себе силы вмешаться.
«Совсем моя старуха сдает».
Марина тем временем бросилась утрамбовывать куклы по коробкам. Складывала их рожицами вниз. Паша молча принялся помогать, стараясь лишний раз не всматриваться. Казалось, в нарисованных глазах играет насмешка.
Марина потащила первые коробки на улицу как была: в домашней майке, коротких шортах и босиком. Паша пошел следом. Чтобы вынести все куклы, им потребовалось сделать три ходки к мусорным бакам.
– По-хорошему, их надо все сжечь, – сказала Марина, обхватив себя руками. На улице ей немного полегчало, и взгляду вернулась осознанность.
– Пойдем уже, а? – тихо сказал Паша, поглядывая на окна соседей.
– Ладно.
Они вернулись домой, и Марина закрылась в ванной. Пустила воду. Паша думал зайти к Аленке, но вспомнил про пакет из магазина. Достал вино, нашел штопор на кухне. Открыл бутылку и сделал глоток прямо из горла. Перед глазами стояли берегини и травницы, превращенные в дьяволят. Почему-то казалось, что их черные глаза смотрели прямо на него. Нет, не так.
Марина сама нарисовала эти гримасы. Больше некому. Но даже не эта мысль сейчас занимала Пашу больше всего.
Он что, и правда назвал ее старухой?
«Мы вечно демонизируем женщин. Наверное, все дело в той власти, которую они имеют над нами.
Нет, Бутков, конечно, ты не веришь в зубастую старуху, что может обернуться прекрасной девой. Ты журналист. Ты работал и с политикой, и с «мистикой». Ты прекрасно знаешь, как из одних и тех же фактов можно сложить совершенно противоположные картинки.
Нельзя верить во что-то подобное, пока не увидишь своими глазами. Это ненормально.
С Мариной тоже не все нормально, пора это признать. У нее проблемы, о которых она и словом не обмолвилась. Что еще она скрывает? И готов ли ты сделать ее проблемы своими?»