Андрей Миллер – Ужасный век. Том I (страница 88)
На горизонте показалось деревянное укрепление: кривой, тёмный силуэт, словно чудовище оседлало холм. Форт был ещё далеко, зато деревенька перед ним — близко. Поселение выглядело опустевшим. Ничего удивительного: отец Кудряшки был уверен, что именно через эти земли прошли отступающие. Всякие недобитки, дезертиры и прочее отребье.
— Поглядим, что там.
Знамя едва шевелилось на ветру: мокрая тряпка. Однако даже не разглядев рисунок, всякий должен был узнать цвета. Цвета людей, шутить с которыми не стоит.
— Ничо-ничо… — бубнил старый солдат. — Скоро заживём. Дали приказ наступать — значица, заживём!
— А толку? Кабы город брали, так зажили бы.
— Ты чо, город какой с зимы видел?
— То-то и оно, шо не видел. Поля да поля, а эта сволочь не кончается. Рубишь-рубишь… Бабы на севере, видать — аки крольчихи.
— Всё говнишься!.. То не так, сё не эдак. Наступление, сука, всегда к лучшему!
Кудряшка ещё не отошёл от недавнего боя. Пусть и подросток, на войне он был уже не новичком — но в таком колоссальном сражении прежде не участвовал. Казалось ему тогда, будто всё сущее, что есть под серым небом — то самое поле боя. Будто битвой охвачен весь мир и не было нигде в этот день ничего другого. Ни в землях, что Кудряшка уже видел, ни в тех, о которых только слыхал. Ни в заморской стране, ни к востоку от леса — ничего, лишь война. Будто всюду только и должно быть слышно, что топот копыт да лязг брони бесчисленных вражеских всадников. И лишь голос командира может состязаться с тем грохотом — даже не гром небесный.
Слыхал Кудряшка от полкового лекаря: дескать, земля-то на самом деле круглая, а не плоская. И вертится она сама по себе, а вовсе не солнце вокруг ходит. Чудак-человек… но если это правда, то верно одно: солдаты землю и вращают. Солдаты, шагающие по полям войны туда-сюда.
Сначала казалось, в что в поселении ни души, но скоро послышался шум. Из большого дома вытащили за шкирки нескольких солдат в грязных, прогнивших стёганках.
— За кого воевали?
Отец Кудряшки на этих оборванцев совершенно не походил. Он служил сержантом. У него и одежда была новая, и крепкая кираса имелась, и очень неплохой шлем — пусть жутко старый, с кольчужной бармицей и полумаской. Семейные реликвии бывают не только у рыцарей.
— За наших. — процедил один из недобитков, подняв рожу из грязи, в которую его вдавили.
— И мы за наших. Вы за которых именно «наших»?
— А вы за каких?
Дураку ещё повезло, что врезали за это обухом глефы: могли зарубить.
— Ты сам, сука, по знамени не видишь?
Кудряшка не стал слушать дальнейший разговор. Он пошёл вперёд.
В деревеньке живых, кроме этих дезертиров, не осталось. Многие дома выгорели, повсюду валялись трупы: вразброс, а не кучами — прямо там, где настигла смерть. Поселение окружали кое-как сколоченные ограждения. Ясное дело: пытались обороняться от пришлой банды, но сил не хватило. Скорее всего, почти все дезертиры давно ушли, а эти просто с перепою отстали. Дисциплину они утратили вместе со знаменем.
Жестокость излишняя, свойственная именно дезертирам. Отец всегда так и говорил Кудряшке: мол, банды недобитков — уже не люди. Это как стая волков, а то и просто падальщики. Из качеств солдата у них остаются оружие в руках да решимость, но уже иного толка: просто терять нечего. Такие банды, шатающиеся повсюду после проигранных битв, надо вырезать. Человек способен легко обратиться в зверя, но вот из зверя человека уже не сделаешь.
Потому даже не важно, своими они когда-то были или чужими. Убивать таких — санитарная мера. Как рану промыть. Кудряшка уже понимал, что иначе не устроено.
В стороне от домов, на небольшом поле, виднелись человеческие головы: с десяток. Перед ними лежала обнажённая женщина с перерезанным горлом. Лишь на первый взгляд Кудряшке показалось, что головы отрезаны и аккуратно разложены. Подойдя ближе, он понял: эти люди по шею вкопаны в землю.
— Мммать моя…
— Ну ты глянь, а! Это по-людски? Это, блядь, по-человечески?!
— Конченые, етить. Отбитые наглухо. Говорю ж, дезертиры — не люди. Нормальному такое в башку не придёт.
И верно, нормальному солдату не пришло бы. Сколько времени потребовалось на изуверство, даже если ямы копали сами деревенские? Такое можно творить, только наслаждаясь насилием ради самого насилия. Кудряшка подобного не понимал. Да и люди вокруг него — тоже.
Чёрная птица деловито выклёвывала глаз одному из мертвецов: прочие падальщики, громко захлопав крыльям, разлетелись прочь — едва Кудряшка приблизился. Но эта оказалась особо смелой.
У тех, кого зарыли в землю, оставив медленно умирать в раскисшей грязи, была общая черта. Перепачканные волосы имели медовый оттенок. Это могло объяснить, почему с деревенскими поступили именно так.
Солдаты, плюясь и ругаясь, ушли обратно к домам. Юноша уже было последовал за ними, когда почудилось какое-то движение. И верно: в одном из закопанных еле-еле теплилась жизнь. Он смотрел на Кудряшку и пытался что-то сказать, но только бесшумно шевелил губами, до крови потрескавшимися от жажды и ветра.
Это был подросток, ещё младше Кудряшки. Не больше четырнадцати лет.
— Сюда! Сюда!..
Кудряшка кричал изо всех сил, и товарищи примчались мгновенно — с оружием наперевес. Поняв, в чём дело, они сначала побранили юношу, а следом кликнули его отца и притащили пленных дезертиров.
Те в ответ только плечами пожали.
— Так это ж гвендлы. Чо ещё с язычниками делать? Мразь, какой мало осталось.
Отец Кудряшки долго матерился. Остальные молчали, потому что прекрасно понимали ситуацию — в отличие от пленных. Наконец сержант нашёл осмысленные слова:
— Вам поэтому нравится гвендлов убивать? Потому что их здесь мало?
Не дожидаясь ответа, сержант снял шлем, а следом и стёганый чепец: из-под него на плечи упали волосы медового цвета. Тут всё было ясно без слов: сослуживцы знали, каковы взгляды Фейна. Сержант яро исповедовал старую веру, отступившихся от неё гвендлов презирал — но даже такие соплеменники ему были дороже чужаков.
Дезертиры наверняка поняли, что ничего хорошего их уже точно не ждёт.
—- Выкапывайте, пидоры. Живого первым.
Подростка скоро вытащили из земли. Он оказался гораздо выше Кудряшки, но страшно худым — кожа да кости, и на ноги подняться не сумел. Фейн склонился над ним, смерив не самым добродушным взглядом. На шее мальчика болтался деревянный крестик.
— Отступившийся, значит. Ну как? Помог вам Творец Небесный?
Подросток ничего не сумел ответить. Только трясся и ошалело вращал глазами, лёжа на земле. Когда сержант сорвал с него крестик и повторил вопрос, мальчик забился в истерике.
— Фейн, ты дурак? Чего пристал к нему?
Это был женский голос, голос матери Кудряшки — из того же древнего народа. Фейн позволял ей подобную дерзость: характер у Милдрит был покрепче, чем у иного мужчины. Могла бы и сама сражаться, будь в отряде такое принято. Женщина закутала мальчика в чёрный солдатский плащ и прижала к груди — лишь тогда он немного успокоился.
— Вроде целый…
— Чего с ним делать?
— Ну не бросать же! — огрызнулась Милдрит. — Наш ведь…
— Да нихера не делать… Верно говоришь: наш. Тащите в телегу. — распорядился сержант.
Мало хорошего Кудряшка видел на войне, но всё это вовсе лежало за гранью. Он ведь сам был почти ребёнком, потому едва не расплакался: удержал лишь страх перед отцом. Фейн, впрочем, всё равно отвесил Кудряшке подзатыльник.
— Чего нюни распустил?
Трупы тоже вытащили на поверхность. Старики, женщины и подростки: деревенские мужчины, видимо, живыми не сдались. Увы, никто не оказался столь же везучим, как мальчик с крестиком.
Говорят, выживает вопреки всему тот, кто пуще других жить хочет. Этот тщедушный долговязый мальчишка, наверное, и до ямы вечно боролся за жизнь. Такие хиляки не всякую зиму перенесут, что говорить о подобном испытании.
Фейн велел стащить трупы в какой-нибудь дом и поджечь: не лучшая последняя милость, однако оставлять тела гнить никто не хотел. Дезертиров бросили внутрь вместе с жертвами. Хижина, несмотря на сырость, занялась быстро. Кудряшка стоял к огню ближе всех: так близко, что жар почти опалял лицо. Очень хотелось согреться.
Вопли сгоравших заживо дезертиров тоже немного грели.
Уже далеко за полдень отряд выдвинулся к форту.
Это была, конечно, не великая твердыня: простое деревянное укрепление, способное защитить от случайной банды — но не представляющее проблем для серьёзного отряда. По всей видимости, внутри это прекрасно понимали: вида знамени с волчьей головой хватило, чтобы парням Фейна немедленно открыли ворота.
Местный лорд оказался крепким мужиком, на благородного человека не особенно похожим. Едва ли он был старого рода: наверняка получил земли за какие-то личные заслуги перед маркизом. Может быть, храбро сражался в молодости. Или как-то раз спас сюзерена на охоте. Или хотя бы от похмелья, сгоняв поутру за пивом — кто знает? Такие нынче настали времена. Благороднейшие люди в один миг теряли всё, и также молниеносно многие поднимались из грязи.
Воинов лорд встретил со хмурым лицом.
— Брать с нас нечего, сразу говорю. Сами последний хер без соли доедаем. Бабы нужны? Баб в избытке.
Форт оказался забит под завязку: не протолкнуться от хилого деревенского мужичья, насмерть перепуганных женщин да сопливых детей. Люди оголодавшие, натерпевшиеся страха, близкие к полному отчаянию. Местные плотно обступили Фейна и его бойцов, каждый с немой мольбой в глазах: Кудряшка понимал, что местным от войны порядком досталось. И надежды на то, что бойня скоро прекратится, очень мало. Этим людям не приходилось строить планов — дожить бы до следующего дня. Что в немалой степени зависело теперь от солдат Фейна.