Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 73)

И личину поднял. Глянул Сеслав на его лицо да обомлел: это ж Василий, старый друг его. Лет десять, как сложил голову в бою: Сеслав тогда сам его на руках выносил с поля, сам хоронил. А теперь гляди-ка: сидит в седле перед ним, доспехом ладным сверкает, улыбается сквозь густую бороду. Как живой, даже лучше.

Ну да чему уж теперь удивляться старому дружиннику, после всего виданого? Одного мертвеца уже встретил. Этот хоть разговаривает, в отличие от упыря да от Липки.

— Ба… и чего ж ты, Василий, искал меня? Неужто покоя тебе нет на том свете? Ты ведь верой-правдой народу православному служил, в Господа веровал, с товарищами был честен и щедр, с ворогом суров. Как же так?

— Славно у меня всё в посмертии, тот свет краше этого. Выдался случай тебя повидать: скажи, как самому живётся? Говорят, тяжко было, а нынче жену завёл? Да не простую, а племени русальего?

— Ну завёл… уж не жалуюсь.

— Добро. Ты, Сеслав, знай: на том свете хорошо славным воинам вроде нас с тобою. Как час придёт али устанешь средь людей злых жить — мы тебя в дружину старого князя примем. Сотенным головою!

— Ажно сотенным? Это ж какое у покойного войско?

— Рать несметная у него на небесах. Каждый из наших, кто голову сложил — там, да и другие воины. Добрая у нас служба.

— Добрая служба, Василий, это всегда хорошо… только ты уж не серчай: не тороплюся я к вам пока. Мне с моей Липкой хорошо. Трудная, конечно, жизнь — но иначе какой интерес? А как час придёт, гляди — я весь ваш. Хоть сотенным головою, а хоть простым ратником…

Так и расстались: Василий коня в бок толкнул да поехал себе по дороге, прочь. А Сеслав в другую сторону пошёл, к дому. Даром что покойника встретил, а на душе тепло как-то стало. Ужели и правда: лучше на том свете будет, чем на этом? Василия рассказ, конечно, мало на речи попов про жизнь загробную походил. Но с другой стороны — попы и не рассказывали, что русалка с человеком может душа в душу жить. А она может.

Есть о чём задуматься… может, вовсе это всё не взаправду? Ума лишился, мерещится всякое? Ну так Липка точно настоящая, её вона — потрогать можно… чудеса.

Задумывался Сеслав пару дней ещё, размышлял. А затем третья встреча у него случилась: совсем уж особенная.

***

День был воскресный, а в воскресенье не грех и отдохнуть хорошенько. С вечера умаялся Сеслав, потому как крышу латать потребовалось: так устал, что аж Липку приласкать сил не нашлось. Всё ж не мальчик уже… Уснул как убитый, а проснулся — дело к полудню: солнце высоко-высоко.

Натянул рубаху свежую, русалкой постиранную, накрутил обмотки ножные, подпоясался да вышел из дому. И вдруг видит чудное.

Сидит его Липка на траве свежескошенной: венок себе из цветов полевых справила, волосы ладно расчесала, пригожа — слов нет. Глазищи яшмою сверкают, да ещё смеётся звонко. А рядом с нею — другая женщина. Не то чтоб молодая, но и не старая, да чем-то на Липку похожая: сразу видно, не человек. Вроде всё в ней как в живой, но чего-то не то проглядывает. Может, Сеслав уже навострился на всякие чудеса — как знать…

Статная женщина, красивая: кабы не красивее русалки. И коль Липка-то босая да в сарафанчике простеньком, то эта — аки княгиня. Платье у неё серебром расшито, бусы с малахитом да янтарём, волосы шёлковыми лентами перехвачены. Шепчутся они с Липкой о чём-то: видать, не по-человечьи. И о своём, нечеловеческом. А как увидала гостья Сеслава — замолкла, насупилась, серьёзной сделалась. Липке знаком указала: мол, брысь — русалка тут же подол подобрала да поспешила к дому. Только улыбнулась мужу тепло, с любовью сердечной.

— А ты кто такова? — Сеслав уж ничему не дивился, сразу к делу разговор повёл. — Как звать? Ты-то речью славянской разговариваешь?

— Разговариваю. А как величать меня, это тебе, смертному, ни к чему. — голос у гостьи льётся, словно ручей журчит. — Берегиня я. Явилась посмотреть, как это человек с русалкой ужился. Да остеречь тебя…

Почесал Сеслав затылок и присел с гостьей рядом.

— Экие дела делаются… Ну, берегиня так берегиня. Раньше б не поверил, а теперь — всякого навидался. От чего же ты меня остеречь желаешь? Не томи, рассказывай.

Та приосанилась, руки важно сложила, брови чёрные свела. И давай рассказывать:

— От лиха, от чего ещё остерегают… Знаешь ты, Сеслав, кто такие русалки? Откуда они есть берутся? Русалки — это покойницы заложные: кто дурной смертью помер да на тот свет добраться не сумел. От того по земле грешной и блудят. Кто по полям полуденицей, кто по рекам, кто в лесу подле леших. Вот и Липка твоя из них: из тех самых, кого на Семик поминают. Утопленница. Погибла в речке, когда бабка твоя ещё в девках ходила.

Тут, конечно, иному худо бы стало: бок о бок с неупокоеннной живёт, ложе с ней делит. Но Сеславу давно безразлично сделалось до таких вещей. Он всё как есть и отвечал берегине:

— Ну а мне какая печаль? Пусть утопленница, пусть неживая, пусть бабки моей старше. А тепла от неё поболее, чем от всех живых скопом. Люблю я её. Да и она меня вроде…

— Это славно, конечно. Тут одна беда: покойники заложные, они ведь по одному-то не живут, как и люди смертные. Друг к дружке всегда тянутся. Вот твоя Липка к деревне и притягивает всяких: умертвий да духов. Правду тебе Иван сказал: от Липки все беды в деревне. А точнее если, то от тех, которые вокруг завелись из-за неё. Оно ж как устроено: вы отдельно живёте, мы отдельно. Если межу порушить, людям добра не будет.

Вот оно, оказывается, что. Вот почему и упырь приходил ко двору, и Василий с того света на коне прискакал. Приоткрыла, выходит, ненароком Липка ту дверь, что обыкновенно затворена плотно: лишь по праздникам некоторым открывается.

А берегиня знай себе продолжает:

— Тебя-то племя наше не обидит. Все, кто за чертою незримой живёт не-жизнью, видели: добр ты к одной из тридевяти сестрениц. И она в тебе, выходит, нашла чего-то. Уж не мне судить, чего: и тем паче не людям смертным. Только народу честному, к коему ты принадлежишь, от того зло выходит. Всей твоей земле родной. И народ на зло ответит, сам понимаешь. Раз уже пришли, поговорили с тобой: второй раз придут — говорить не станут. Скоро это случится.

Уж об этом Сеслав сам догадывался. Давно думал, что лучше бы и с отшиба уйти, вовсе от людей далеко: но куда? Совсем отшельником не проживёшь, ему нынче и землянку-то не по силам выкопать — куда там дом построить.

— Ну и что ж поделать?

— А это ты сам решай, Сеслав. Тут я тебе не советчица. И ни людям деревенским, ни духам окрестным не начальница. Коли желаешь, так дождись Семика и Липку восвояси отпусти: не пропадёт. А коли не пожелаешь, твой грех будет.

Дружинник недолго размышлял. Бросил взгляд сначала на деревню. А потом — на дверь избы, где Липка крутилась за какой-то работой. Ветерок волосы чёрные шевелит, из-под подола стройные ножки выглядывают: тонкие-тонкие. Суетится с чем-то, старается.

— Нечего мне тут решать. Сто лет добра от людей не видал, а от этих — и вовсе отродясь… Мне их беды, госпожа берегиня — я б сказал, до какого места, да не при тебе. Хоть гори оно все огнём, синим пламенем… с голоду да хворей помирай, не моя это забота более. Что мог, сделал уже для людей. И чего получил взамен? Я тебе вот как скажу. Если уж выбирать, так мне нынче мертвецы православные ближе. А грех… коли Господь Бог справедлив да мудр, простит мне его. А если не можно человеку простить, что полюбил он на старости лет всею душой и счастье обрёл, коего не знал прежде — тогда на что такой боженька потребен?

Вот так и молвил, от чистого сердца. Об Иване ему, что ли, беспокоиться? Али о дочке его? О бабах злых, что шепчутся меж собой да мужиков против них с Липкой науськивают? Знавал Сеслав людей добрых, да те нынче на другом свете: что старый князь, что Василий, что все прочие.

Берегиня только головой покачала. Сеслав отвернулся на миг, на русалку любимую глянуть, назад поворотился — а всё, нету гостьи. Как растаяла. Перекрестился Сеслав да пошёл дрова рубить.

***

А вскорости и год минул с того времени, как впервые Сеслав повстречал Липку. Снова вот-вот Семик настанет.

Видно было по Липке, что она беспокоится: сама не своя сделалась. Ясное дело, и ей поведала берегиня в тот день, что к чему. Сеслав тоже стал смурным, потому как чуял: недоброе случится, и очень скоро. Это он перед берегиней бахвалился, что сомнений никаких не имеет: но были, конечно, в душе сомнения.

Всё ж деревня родная, пусть не любят в ней Сеслава. Уйти некуда, да видать и не поможет это: человек, как ни крути, принадлежит родной земле. Кабы иначе, то берегиня бы иной совет дала, кроме как или Липку отпустить — или брать тяжкий грех на душу.

Думал-думал. А меж тем накануне Семика шум в деревне начался: издалека видно — собрался народ, спорит. Не иначе как к дому на отшибе идти собираются. И уж точно не с добрым словом. Слышал дружинник краем уха, что в селении совсем плохи дела стали, нет никакой мочи более это терпеть у людей. И что Липку открыто уже злой колдуньей клянут, а про Сеслава говорят — будто это он, от обиды на честной люд, её подговаривает на козни.

Ясное дело, чем такое закончится. Но страха Сеслав не ведал, и тому были причины.

Во-первых, знал он этих людей. Хлебопашцы да ремесленники: нету в них духа, который у воина имеется. Боязно им самим идти на Сеслава: знают, что коли придут — он хоть на хромой ноге, а многих приголубить успеет. Во-вторых, было чувство, что и за топор браться не придётся: не дадут заложные покойники в обиду ни его, ни Липку. Горе людей деревенских ждёт, если решатся. Горе и погибель. А в-третьих… ну помрёт, и что? В дружину к старому князю пойдёт, плечом к плечу с Василием встанет. Разве ж это плохо? Смерти бояться — глупее нет. Каждый в положенный час помрёт, страх ему времени отпущенного не прибавит.