Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 20)
Странно, конечно. Что с собственной женщиной делать в «Доме восходящего солнца»? Сюда ходили за продажными. Да и женщина была необычная.
Любой бы узнал в ней типичную ирландку. Кожей бледная, с ярко-красной помадой — всё самое то к огненным волосам. Наряд носила богатый, но совсем неприличный для леди: так оденется шлюха, у которой денег больше, чем у ста лучших шлюх. Узкий корсет, в котором груди страшно тесно (а грудь-то была — ох, моё почтение), юбка короче, чем принято, голые плечи. И тоже вся в перьях, воткнутых в волосы.
— Гаитянец, небось! — это мне Хулио сказал; он в тот вечер крутился рядом со своей гитарой.
Гаитянцы жили тогда на широкую ногу. Я ещё под стол пешком ходил, когда они стали гнать с запада своего острова французов: завели царька чёрного, Дессалина, а потом сами его убили, но это уж другая история. Новый Орлеан французы американцам вовремя продали, а вот Эспаньолу просто... потеряли, одним словом, чтобы не сказать грубо.
Там, кроме освободившихся рабов, оставались ещё и испанцы. Правда, они уже стали величать себя доминиканцами: тоже объявили независимость, на востоке. Но аккурат в год, о котором я рассказываю, наших на острове негры тоже прижали к ногтю. Всё забрали себе… весь остров лёг под власть чёрных.
— Hola, amigo! — это мне негр крикнул весело, едва подошёл к стойке. — Славный нынче вечер! Что замер? Гляди-ка: стою перед тобой, а у меня до сих пор не налито!
Хоть я недолюбливал гаитянцев, да и вообще всех негров, но этот малый располагал к себе. Обаятельный, как говорится. Лыбился во все зубы, а зубы-то — что твой снег, хоть я отродясь снега не видел. И баба его так глазками стреляла — ух…
— Коли выпить желаете, мистер… могу предложить славный бурбон.
— Бурбон? Это что такое?
Сейчас-то каждый знает, что такое бурбон. Но тогда его только-только стали вывозить за пределы Кентукки, увешали весь Новый Орлеан рекламой. Ясное дело, что приезжий с Карибов про этот славный напиток не слыхал.
— Как виски, только по-американски. Из кукурузы гонят.
Негр сигару изо рта вытащил, глянул на свою женщину, потом на меня. Видно, задумался.
— Виски из кукурузы... Чудно-то как! Ну давай, Чичо: плесни мне бурбона! И себе налей тоже. Да ещё кого угости!
И бросил купюру на стойку: такую купюру, на которую с десяток бутылок купить было можно. Ясно видно, что сдачи не ждёт. А такой подход, знаешь ли, любому бармену приятен: сразу видно, что зашёл хороший человек. Я даже и забыл спросить, откуда он знает моё имя.
— Что даме налить? Игристого-то, грешен, нынче не держу. Но всякого другого вина в избытке. Есть даже французское! За счёт заведения, как говорится…
Женщина захихикала, будто я глупость какую-то сказал. А негр затянулся сигарой, выпустил дым кольцами и отвечал мне:
— Оставь французское для других гостей. Моя женщина пьёт только ром! Самый, Чичо, огненный ром, какой у тебя только есть. Такой, чтобы и у старого моряка глотка горела!
Уж с чем-чем, а с ядрёным пойлом в «Доме восходящего солнца» никаких проблем не было. Ром так ром: вытащил я из-под стойки бутылку, которую сам пригубить опасался, и налил. Ирландка тем временем поправляет своё богатое хозяйство в корсете да говорит:
— И перцу туда, милый! Побольше. Самого острого.
Негр уронил пепел с сигары на стойку и приобнял свою женщину. Они поцеловались. Тут самое время настало спросить его имя, раз уж моё-то гость знал.
— Ты ведь испанец, Чичо? Уважая тебя как хозяина, рад возможности представиться на милый тебе испанский манер. Меня зовут Сабадо! А это моя супруга, Бриджит. Не сердись, что она не желает американского виски: ведь этот напиток на её родине придумали. И гнали там совсем не из кукурузы.
— «Домом восходящего солнца» владеет мистер Голдман. Я просто бармен.
— Не суть важно. Ты принимаешь нас как гостей, ты нам наливаешь. Значит, почитаю тебя за хозяина дома. Всё просто.
— Вы, мистер Сабадо, приехали из Гаити?
Они переглянулись и хором засмеялись.
— Мы прибыли с Эспаньолы. Так ведь называется остров, верно? А что на нём нынче — испанская колония, французская, независимое Гаити… не так важно. Это всё преходящее, mi amigo.
Нет нужды скрывать, что мне эти слова понравились. Я ведь ожидал услышать напыщенную речь про «государство для чёрных», про страну освободившихся рабов — всё то, чём гаитянцы так хорохорились в эти годы, сволочи.
Подняли они стаканы и мне велели сделать так же: а я что, на моей работе пить — вовсе не грех.
— За что принято поднимать первый тост в Новом Орлеане?
— За встречу. — тут изысканных традиций не водилось, не Мадрид.
— Скучно. А пьют ли, Чичо, в твоём городе за души мертвецов?
Думаю, за своих мертвецов-то в любом уголке света пьют, так что оставалось лишь ответить утвердительно. Разве только первый тост поднимать за них странно…
— Вот это дело! Давайте-ка выпьем за мёртвых! Но втроем это делать — кощунство... А ну-ка, ну-ка!
Сабадо приподнялся на высоком стуле и закричал так, чтобы его услышали в самом дальнем углу нижнего зала «Дома восходящего солнца» — а может, и на втором этаже.
— Выпивки для всех! Лучшего бурбона каждому, кто выпьет со мной за мертвецов!
Когда кто-то столь щедр на угощение, это сразу же привлекает внимание. А тут ещё слова про мертвецов, да от такого человека; и отреагировала публика в «Доме восходящего солнца»… по-разному. Тут самое время рассказать про прочих гостей, потому как…
1851 год: в баре El Baron
Дядюшка Чичо рассказывал свою историю увлечённо, не скупясь на подробности, и мистер Рэнквист едва успевал записывать главное — больше запоминая. Он приготовился к рассказу о публике, что собралась тогда в «Доме восходящего солнца»: почувствовал, что эти детали окажутся важны для истории необычайной встречи с богатыми негром и ирландкой.
Но тут Хулио Браво хлопнул рукой по гитаре, прекратив играть, и бесцеремонно перебил друга — хоть Чичо просил так не делать.
— После расскажешь про публику! Этак упустишь половину… Давай-ка я лучше поведаю мистеру Рэнквисту про ту женщину! Бриджит-то непроста была, ох и непроста…
Музыкант освежил рюмки и начал рассказывать.
1822 год: рассказ Хулио Браво
В то время, когда Чичо болтал с Сабадо и чернокожий вознамерился угостить весь зал «Дома восходящего солнца», чтобы выпить с нью-орлеанцами за души мертвецов, меня куда более увлекла Бриджит.
Не пробуждали во мне никакого волнения все политические дела на Эспаньоле — гаитянцы, французы, испанцы… К тому же это Чичо работал барменом, его обязанностью было общаться с гостями. Я же зарабатывал на жизнь музыкой. И под музыкой имею в виду высокое искусство игры на гитаре — а не то, что исполняет любой мексиканский марьячи. «Дом восходящего солнца» был одним из немногих мест в Новом Орлеане, где мой природный талант могли по достоинству оценить. Хоть и платил Сэм Голдман, по своей врождённой жадности, маловато.
Но для истинного человека искусства на первом месте не деньги. Что они? Пропей золотое солнце прежде, чем взойдёт настоящее! Для меня была важна публика. А в Бриджит я сразу же увидел прекрасную публику. Спросите любого — и каждый ответит: Хулио Браво всегда превосходно разбирался в женщинах!
Она свой скатан осушила первой, и надо сказать — сделала это так легко, будто пила сангрию, а не ром с перцем, от одного взгляда на который у меня слезились глаза. Тут-то, после тоста, начала разворачиваться ситуация вокруг её чёрного кавалера, но об этом Чичо расскажет. Пока первое внимание приковал гаитянец, ирландка улыбнулась мне: а с этой женской улыбки, вы знаете — всё всегда и начинается.
— Наверное, моё имя ты расслышал. — её ирландский акцент и хрипотца в голосе показались мне очень чувственными. — Как тебя зовут, chico?
Я был не таким уж и chico в тот год — уже взрослым мужчиной, но Бриджит легко позволил подобную вольность. Гордо поднял голову и отвечал:
— Меня зовут Хулио Браво, и я музыкант!
— Музыкант! Это славно, потому что не каждый человек с гитарой может так называться. Я всегда приветствую веселье, Хулио, а ещё очень люблю танцевать. Покажи мне своё искусство, а я покажу своё!
Уж об этом меня не нужно было просить дважды, тем более — такой женщине. Сей же миг перехватил я гриф поудобнее, и мои пальцы пробежали по струнам, родив мелодию. Бриджит лебедем выплыла на середину зала, и вот что я вам скажу о случившемся далее. Ещё не слышал «Дом восходящего солнца» такой игры на гитаре, какая удалась мне в этот момент. И не видел такого танца.
Истинно скажу: я играл как Господь — и она танцевала как Дьявол!
А этот негр, Сабадо, улыбался. Ему нравилось смотреть, как танцует его женщина — и я уверен, ещё больше нравилось то, как смотрели на неё другие. Это тонкое удовольствие, знакомое настоящему мужчине — мы оба понимали, что не соперники здесь. Сабадо беззвучно сообщил взглядом и поворотом головы, что позволяет мне оказать внимание Бриджит. Я был здесь мастером игры на гитаре, а потому — достойным.
О, как она танцевала! Пусть кто-то скажет теперь, будто северные женщины холодны! Движения Бриджит выражали тот огонь, что живёт в крови каждого моего соотечественника, лучше самого лихого испанского аккорда. Потрясающая пластика, высокая искушённость в каждом шаге, каждом повороте — и страсть, равной которой припомнить мне трудно.