Андрей Миллер – El creador en su laberinto (страница 16)
Затем прозвучал выстрел, но я не стал думать об этом. Бежать, только бежать! Потом во всём разберёмся… Бежали мы в ту сторону, куда Оля укатила на УАЗе, но огней тачки давно не было видно. Что уж там… Не было видно вообще почти ничего, даже под ногами. Только огромная чёрная тень леса нависала справа — да звёзды горели на небе.
Скоро впереди показались фары, только не очень-то похожие на автомобильные.
— Это ещё кто?
На всякий случай мы с Кабаном пригнулись, скрылись в траве. Огни приближались, и теперь уже стало понятно: это или фургоны вроде виданного нами в дачном посёлке, или какие-то броневики. Тут я совершил очередную глупость — которую по счёту…
Зачем-то я закричал:
— Помогите!!! Нам помощь нужна!
Во главе колонны, двигавшейся по узкому просёлку, включился прожектор. Луч густого, будто бы физически ощущаемого света скользнул в нашу сторону. Он шарился по траве, но пока мимо. Ночную тишину разорвал громкоговоритель:
— Работает 36-й ЛОН! Проводится очистка! Особое распоряжение губернатора! Не оказывайте сопротивления! Повторяю: проводится очистка, не оказывайте сопротивления!
Когда призывают не сопротивляться, это верный знак — как раз пора что-то делать, причём стремительно. Мы с Кабаном даже не сговаривались: просто он бросился в одну сторону, к лесу — а я в другую, через поле, согнувшись пополам.
Застрекотал пулемёт, а следом и второй. С одной машины били в сторону Кабана, с другой — косили трассерами полевые стебли, надеясь срезать меня. Или хотя бы напугать, заставить поднять руки, сдаться.
Но сдаваться я не планировал. Хотя бы потому, что абсолютно не представлял, с кем имею дело.
Какой ещё 36-й ЛОН? Почему они ездят на чём-то вроде БТРов? Не собровцы, в конце концов. Или я просто чего-то не знаю? Какая очистка, да ещё по приказу губернатора?
Не важно: я просто бежал, потому что надо было бежать. Последнее, что помню — как споткнулся. Наверное, угодил ногой небольшую яму, очень некстати. И так же некстати голова умудрилась опуститься на валявшийся в поле камень.
***
Когда я очнулся, было уже утро. Голова болела, разумеется — но череп уцелел. Кровь на лбу давно запеклась. Тихонько поматерившись, я осторожно приподнялся над травой и совсем не обрадовался тому, что увидел.
То ли я опять пришёл в себя не там, где отключился, то ли мы с Кабаном успели убежать от деревни очень далеко. Ладно что скита не видать, но ведь и даже дороги — хотя я догадывался, где она, видя на горизонте лес.
Первым порывом было, конечно, двинуться к лесу. Попытаться найти Кабана. Однако я быстро сообразил, что раз уж идёт загадочная «очистка» — от дорог точно надо держаться подальше. Да и кто знает, где скрылся Кабан? Если ему вообще это удалось, конечно…
Надежду на то, что удалось, подпитывал один факт: меня ночью явно не очень-то рьяно искали. Несмотря на наличие прожекторов. Может, просто сочли мёртвым.
Где искать друга, где искать Олю — я не имел теперь никакого понятия. Идея возвращаться в деревню не привлекала сейчас совершенно: Славику я один, без оружия и с больной головой точно не помогу. Однако и оставаться на месте нет никакого смысла. Поэтому я кое-как поднялся и побрёл в глубину полей. Сам не особо понимая, зачем именно.
Нужно же что-то делать!
Голова ныла, ощутимо подташнивало, ноги еле шевелились. Но хуже всего было осознания масштабов той задницы, в которой я оказался — по сравнению с нынешним положением прошлое утро уже не казалось таким ужасным.
Даже ощущение нереальности всего происходящего, такое чёткое при первой встрече с деревенскими и виде их палаты «от губернатора», почти пропало. Пули над головой ночью свистели совершенно по-настоящему, никаких глюков. Да и исполненный Олей минет вышел, знаете ли, весьма убедительным. Это вам не эротические сны. А я, чтобы вы знали, сексуальный опыт имею приличный.
Вчера днём я и в ту безумную идею про гибель всей компании на трассе мог поверить, хотя бы отчасти. Но кому и зачем в мёртвых стрелять? Бред!
Ничего разумного мозг выдать не мог, зато на ум пришла песня, которую я пел в последний нормальный вечер. Ещё будучи, чёрт возьми, недоволен его ходом… идиот. Вряд ли песня могла сильно поднять настроение, но я всё равно напевал на ходу:
Явился ангел с золотой трубою,
И наступила всем труба!
Мы, конечно же, помрем с тобою,
Мы, конечно же, помрем с тобою —
Вот такая вот нелепая судьба!
Как раз во время припева про четырёх коней я увидел выезжающих из-за холма всадников. Бежать от них, ясное дело, было бесполезно. И прятаться в траве поздно: меня заметили. Что ж, хотя бы пулемёта у конницы не было, да и никто мне ничего не командовал. Эти странные люди просто поехали навстречу.
Это даже не Смерть, Голод, Война и Пиздец. Сколько их там? Целый, мать его, эскадрон! И вроде в форме, да в какой-то странной…
— Борис! Борис!
О, так они меня знают. Это может быть и хорошо, и плохо — сразу не угадаешь. «Те, кто принял очертанья Зверя — получается, по-взрослому попал…»
— Свои, Борис!
Ну, свой своему поневоле брат. Народная наркоманская поговорка. Довольно скоро конный эскадрон доехал до меня, и уже ничему не удивился. После деревни долбославов с современной больничной палатой, после пулемёта и всей прочей херни…
Я вообще-то медиевист и в Новейшей истории соображаю плохо. Но эти мужики явно напоминали то ли казаков времён Первой мировой или Гражданской, то ли «белых» — ну, хотя бы не красноармейцев. Кто в потёртой гимнастёрке, кто в бурке, кто в яркой черкеске с рядами газырей на груди. Каждый при пышной папахе, завидных усах. Шашки и старые винтовки.
А я только-только забыл про безумие, успел ощутить окружающее рациональным!
У командира был взгляд — точно у Врангеля на фотографиях, но одежды горцев он не носил. Напротив: в приличном мундире, однозначно царском. При погонах, только я их рассмотреть снизу не мог. В фуражке. И усики аккуратные, тонкие.
— Любо, Борис, что тебя встретили? А где остальные? Где дивчины ваши? Пошто не здороваешься?
— Я не помню ничего. Вообще. — оставалось только отвечать честно.
— И есаула забыл? Во дела… ну да тут и не такое случается. Ты, Борис, хлопец толковый. Я переживал, беспокоился: уйдёшь ли от очистки? Ушёл, орёл! А как друзей потерял, тож запямятовал?
— Один в лес убежал. Одна на машине уехала. Двое в деревне остались…
— В деревне? Ой, не к добру, не к добру… А шо, смешнявую вашу починили они? Во дают… Да теперь, боюсь, край деревне нехристей. Но ты не горюй раньше времени, мы ведь проверим ищо. Авось пронесло, авось сговорились. Глядишь — и друга найдём твоего, и светленькую… гарна она дивчина, ай да гарна!
Хороша, что уж говорить. Сосёт как пылесос. Только отчего-то не радовал меня такой опыт, ну вот ни капельки.
Но бодрая речь улыбающегося есаула внушала какую-никакую уверенность. Он казался не более адекватным, чем жители покинутой деревеньки, но явно был настроен дружелюбно. Даже если Славику не помочь, а Вику и спасать не надо — хоть с остальными разберёмся… может быть.
Меня усадили на коня. Эскадрон тронулся.
— Опять, мразота, очистку устроили! — негодовал есаул на ходу. — Раньше у нас вольница была: чего угодно лихой душе, то и твори. А теперь чуть какое веселье, так сразу очистку. Ну подумаешь, погуляли мы малясь, победокурили, порубили кого. Велика ли печаль? А губернатор опять архаровцев своих навострил, поди ж … Но мы, Боря, больше за кордон не пойдём. Нет! Надоело старику-есаулу бегать. Была не была: на хуторе окопаемся. Встретим, покажем кузькину мать! А ты пошто смурной такой? Да не боись! Я дам тебе «Парабеллум»!
«Парабеллум», конечно, вещь хорошая — но против пулемётов на бронемашинах как-то не очень. И не горел я желанием биться непонятно с кем да непонятно за что. Но выбора не оставалось, по крайней мере — пока. Сейчас следовало подыгрывать.
Тем более что старый немецкий пистолет мне действительно дали, а с ним стало спокойнее. Оружие всегда придаёт уверенности, чтобы вы знали.
Мы ехали через поле, теперь уже тянущееся до горизонта во все стороны. Всадники распевали песни: дескать, только пуля казака в степи догонит, только шашка казаку в степи жена! Я слов толком не помнил, но по возможности подпевал, чтобы не вызывать лишних подозрений.
Правду ли сказал есаул? Приближает ли меня эта конная прогулка к Кабану, Оле, Славику? Пёс знает.
Спустя час, два или все три (по крайней мере, задница в седле разболелась уже неимоверно) на горизонте опять показался лес. Уже не такой высокий и густой, наверняка заболоченный. А перед ним стоял приличный хутор из нескольких домов и амбаров. Оттуда какие-то люди приветственно махали руками.
Издалека хутор выглядел не так стрёмно, как старообрядческо-долбославная деревня. Однако мысль о том, что загадочная «очистка» по воле губернатора скоро доберётся сюда, расслабиться никак не позволяла.
— Я это… я же не воин.
— Ищо какой воин! — прогрохотал есаул. — Ищо какой! Я ж усё видел, я-то усё помню! Ай да славно повоюем, ай да пустим кровушку! Любо!
Оставалось сделать вид, будто я очень воодушевлён.
***
На хуторе были и другие вооружённые казаки, а вот женщин и детей не оказалось. Вряд ли здесь сейчас кто-то действительно занимался хозяйством: владельцы или сбежали, или погибли. А люди есаула заняли достаточно просторные и удобные для базирования дома.