Андрей Милковский – Новый рассвет. Каналы мира (страница 8)
– У нас восемь мест. Сейчас занято шесть.
Двое на ИВЛ, один после ДТП, тяжёлый, но стабилен. Один – после инсульта, в сознании, но с риском по давлению. Один – ребёнок, три года, после операции на сердце, на мониторе, но дышит сам. Одна бабушка с пневмонией, на кислороде.
Она перечисляла как инвентарь, но в каждом слове звучало «мой».
– Лифт у нас старый, – добавила она. – В случае чего – нам его лучше не перегружать. При переносе ИВЛ лучше брать два человека на аппарат, и отдельный человек – за трубкой.
– А вы? – спросила Минджун.
– Что – я? – не поняла Алина.
– Вы где будете в момент MR‑работ? Внутри, на границе красного круга, или ниже, в жёлтом?
Алина чуть замялась.
– В списке… – сказала она, – мы с Ириной Сергеевной (старшая медсестра) записаны как «добровольно согласившиеся» на дежурство рядом с зоной MR.
Минджун не стала сразу копать.
– Мы ещё вернёмся к этому, – сказала она. – Сейчас – главная задача: прописать маршруты.
Они вместе с Алиной прошли по коридору: где будет стоять носилочный пост, где – медики с ампулами, где – ГЕЛИОС с «носилками». Каждый метр коридора теперь стал линией маршрута – не просто «проходом».
– Если что‑то пойдёт не так, – тихо добавила Минджун в конце, – ваша работа – не оставаться героем рядом с Aegis. Ваша работа – быть рядом с пациентами.
Алина кивнула, но в её взгляде было смешение: «конечно» и «если уйду, подведу». Минджун заметила это, но оставила разговор рядом с Ханной – у той язык для этого был точнее.
Для Маши районная больница была знакомой декорацией. Она много раз бывала в таких местах по другим делам: расследования по закупкам, разговоры с врачами про эксперименты, интервью с родственниками пациентов.
Запахи здесь были свои: смесь хлорки, старого пластика, дешёвого кофе из автомата и того особого теплого воздуха, который вечно задерживается в коридорах, где батареи жарят, а окна не открывают «чтобы не задувало».
Она шла с камерой на шее и блокнотом в руке, стараясь не мешать. На лице – бейдж «наблюдатель». Её присутствие официально согласовали: «чтобы общество видело, как это делается». Она видела и другое: как при виде камеры кто‑то автоматически выпрямлялся, кто‑то пытался спрятаться, кто‑то начинал говорить чуть громче обычного.
В приёмнике женщина в пуховике ругалась в телефон:
– Они перекрыли вход! Говорят, какие‑то свои установки. А я как должна к маме попасть?
Рядом сидел подросток с забинтованной рукой, скучающе листавший видео в телефоне.
Маша отметила: это не сцены из катастрофического фильма. Это обычные люди, у которых сегодня внезапно изменили маршрут к привычным дверям.
Она поднялась на второй этаж. В детском отделении пахло фруктовым сиропом, рисовой кашей и чем‑то пластиковым. На стенах – рисунки: домики, смешные врачи, солнышко, кораблики. На одном – аккуратно нарисованный мост.
«Спросить потом ребёнка про мост», – мелькнуло у неё.
В коридоре терапевтического висела табличка «Временно закрыто. Работы по укреплению». За ней слышались голоса; Маша знала, что не имеет права туда лезть без разрешения, и ограничилась тем, что сделала заметку: «зона, где MR будет „щупать“ стены».
У окна на лестнице курили двое медбратьев – в халатах под куртками.
– Скажи им там, в своей газете, – сказал один, заметив Машу, – что если бы не ОРБИТА, мы бы вообще сейчас тут стояли под открытым небом.
– А если они опять начнут делать, как те до них, только втихаря, – добавил второй, – мы тут же их сдадим.
– Кому? – спросила Маша, не доставая камеры – иногда лучше карандаш.
– Да хоть вам, – усмехнулся первый. – Вы же всё равно потом выкопаете. Лучше сразу.
Она улыбнулась краем рта: даже в таких полушутках чувствовалась странная новая норма – говорить «мы знаем, куда жаловаться», если что.
В комнате персонала реанимации было тесно. Маленький стол с чайником, пара стульев, шкаф с формой. На стене – расписание: имена и фамилии, синим – обычные смены, зелёным – «дежурство рядом с MR», жёлтым – «обучение/брифинг».
Сегодня напротив «зелёных» стояли две фамилии: «И. Сергеевна» и «Алина К.»
Ирина Сергеевна – старшая медсестра, женщина лет пятидесяти, с коротко подстриженными волосами и той усталой улыбкой, которая умеет одновременно поддержать и пристыдить.
– Ну, Алин, ты же понимаешь, – говорила она, наливая чай. – К нам эти ОРБИТА и ГЕЛИОС уже пару раз приезжали. Тогда, в паводок, ты же помнишь?
Алина помнила. Тогда вода в их районе поднялась так, что старый мост едва выдержал, а детское отделение пришлось эвакуировать посреди ночи. Она помнила людей в незнакомой форме, которые слаженно выносили детей, помогая местным.
– Если бы не они, – продолжала Ирина, – мы бы тогда сами не справились. Они потом ещё оборудование привезли, помнишь этот новый аппарат?
– Помню, – тихо сказала Алина.
– Так вот, – старшая отпила глоток, – сейчас у них к нам просьба. Не самая приятная, конечно: во время их этих… – она махнула рукой в сторону окна, где уже виднелись кусочки техники, – MR‑работ нам нужны люди в реанимации, на границе зоны. Я уже старая, – она усмехнулась, – пусть будет честно: если кто и должен быть там, где надо быстро бегать и аппаратуру таскать – это ты.
Алина почувствовала, как внутри что‑то сжалось.
– Но… – начала она.
– Ты же не из тех, кто скажет «я боюсь», – добавила Ирина, мягко, но с нажимом. – И потом – ну кто, если не мы? Они нам – мы им.
Фраза «они нам – мы им» ударила неожиданно. Не как аргумент, а как цепочка, которую ей уже не первый раз накидывали на шею.
В этот момент в дверях появилась Ханна. Без белого халата, но с блокнотом и фирменной сумкой, где торчал угол новой версии кодекса.
– Можно? – спросила она.
Ирина чуть вздрогнула, но улыбнулась.
– Конечно, проходите, – сказала она. – Мы как раз обсуждали списки.
Ханна скользнула взглядом по расписанию. Зелёные квадратики, имена. Она задержалась на «добровольно согласившиеся» – формулировка, которую сама помогала прописывать в шаблонах форм согласия. Внутри что‑то неприятно шевельнулось.
– Я видела список, – сказала она спокойно. – Алина, вы там отмечены как «добровольно». Я хочу убедиться, что это действительно так.
Алина на секунду застыла.
«Сказать „нет“ Ханне Ли – всё равно что сказать „нет“ самому кодексу», – подумала она. И в то же время – «это, возможно, единственный человек, который поймёт, если я скажу „мне страшно“».
– Я… – начала она, чувствуя, как предательски сводит горло. – Я не против быть на посту. Просто… иногда кажется, что если я скажу „я боюсь“, – на меня будут смотреть как на…
– Предательницу? – мягко подсказала Ханна.
Алина кивнула.
– И как на ту, „которой помогли, а она теперь не отблагодарила“, – добавила она уже тише.
Ханна перевела взгляд на Ирину Сергеевну.
– «Они нам – мы им», – повторила она её слова, но без улыбки. – Это звучит красиво, но это – не про добровольность.
Старшая медсестра попыталась возразить:
– Да я же… мы просто…
– Я понимаю, – перебила Ханна, но голос оставался мягким. – Вы благодарны за прошлую помощь. Вы хотите не подвести. Это человечески. Но в кодексе чёрным по белому: «долг благодарности» не может быть аргументом при распределении людей в зону повышенного риска.
Она открыла блокнот, но не стала включать длинную цитату – просто показала Алине короткий пункт, выделенный маркером.
Фрагмент Кодекса Palingenesis/Aegis v1.1
– Это не пустые слова, – сказала Ханна. – Это щит. В том числе для вас.
Ирина сжала губы:
– Вы хотите сказать, что я давлю на неё?