Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 52)

– Ну ты и придумала! Кто такое сможет вскопать? Нет-нет, я сюда отдыхать приезжаю, а не лопатой махать. У меня съемка в понедельник и еще одна во вторник.

За ним и Лена подала голос:

– Лизочка, это нереально и нерентабельно. Ну хорошо, мы, может, найдем кого-нибудь за две бутылки водки вскопать огород и посадить нам картошку. Но сколько ее там будет? И сколько нам надо ее на осень? Мне кажется, купить будет легче и дешевле.

Я вздохнула, понимая, что мы беседуем на разных языках. Разве разговор о выгоде? Совсем нет. Когда ты живешь и работаешь на земле, то и чувства у тебя к ней становятся иные. Ты с ней общаешься через свой труд, улучшаешь ее, обрабатывая с любовью, поливаешь своим по́том, тратишь силы, радуешься урожаю. Ты вкладываешь в нее свою энергию и заботу, а она тебя благодарит своими плодами. Ну разве выращенное на своей земле своими руками можно сравнить с купленным в магазине?

Я ничего не ответила, а рано утром встала, пока все еще спали, взяла рукавицы, лопату, грабли и пошла на дальнюю часть участка, до которой руки всё еще никак не доходили. Я копала и разравнивала, не замечая времени. Я вспоминала родителей и детство, пела мамины песни. Я ощущала живое дыхание земли, переворачивая лопатой очередной пласт почвы, заждавшейся, как мне казалось, крепких заботливых рук. Я чувствовала, как во мне самой начинает, как в молодости, бурлить кровь и тело наполняется жизнью, и это отзывается запахами и звуками, знакомыми с детства: дыханием земли, потревоженной моими руками, мягким, прямо вкусным звуком лопаты, впивающейся в почву, металлическим коротким звоном, когда она попадает на камень… А вокруг шумят деревья, плывут облака, поют птицы. Получается какая-то симфония из всего этого, и я ее и играю и слушаю одновременно. Уф-ф! Я копала, не отрываясь, до обеда. Все были в большом удивлении и смотрели на меня с уважением. А я поняла: будет у нас своя картошка!

Думаю, вы уже поняли, что на грядках работали в основном я и Лена. Иногда удавалось загнать кого-нибудь еще на трудовую повинность, чаще всего это был Андрей. Он помогал неохотно, но довольно много. У нас росло много клубники, а она требует обработки: удобрять, полоть, обрезать усы. Я оставалась на даче всё лето и Лена тоже, здесь было дел невпроворот: клубника, вдоль забора малина и кусты смородины, несколько деревьев с яблоками, грушами и черноплодной рябиной. Мы выращивали огурцы, помидоры, патиссоны, кабачки. Всё это надо посадить, прополоть, полить и удобрить. Мы ходили в лес за грибами, черникой и клюквой. К осени кладовка в нашей квартире была забита банками с вареньями, компотами и соленьями. Это была наша с Леночкой гордость. Мы всем гостям показывали и, конечно, всех угощали.

Банки и заготовки – это совсем отдельная история. Кажется, как хорошо: пошел в кладовочку, выбрал баночку, открыл и наслаждаешься! Но сначала зимой нужно было найти и купить крышки для закрутки банок, они были в дефиците. Потом на дачу завозились банки с крышками, море сахара и соли. А осенью уже закрученные большие и маленькие банки необходимо было доставить в московскую квартиру. Наша дача находилась в трех километрах пешком от станции. Приходилось нагружать поклажей даже детей. Игорь арендовал машину с шофером один раз весной и один раз осенью, иначе нам было не справиться. Но зимой мы вспоминали с благодарностью наш летний труд.

Вот какая история произошла как-то раз у нас на даче. Дачный поселок был большой, не на одну сотню домов. Вся деревенская округа кормилась здесь, продавая кто что мог: шоферы привозили песок, навоз, опилки; ходили молочницы с творогом и молоком. Кто-то продавал соленья, кто-то – яйца и свежезабитых куриц. Вот и к нам приходила молочница – одна и та же пожилая женщина. Она приезжала два раза в неделю на автобусе из соседней деревни. Кроме молока она и квашеной капусты могла привезти или что другое, что попросишь. Она заходила в несколько дворов, но у нас часто пила чай, разговаривая со мной и с Леной, рассказывая о своей жизни и слушая о нашей.

Дети ее уехали в город, женились, в их деревенском доме, некогда шумном и полном жизни, остались только они с дедом. У них корова, огород, куры-несушки и покос, что отвел им сельсовет как пенсионерам. Они жили здесь всю жизнь, обрабатывали землю, собирали урожай, растили детей. Всё было в радость, вот только с тех пор как дети разъехались, становилось временами тоскливо. Пропал интерес ко многому и желание трудиться, что-то улучшать, чего-то добиваться. Им на жизнь хватало, даже оставалось, так как деньги здесь и деть-то особенно некуда, да и не привыкли они тратить, больше подкапливали. Они посылали детям, хоть и понимали, что те живут намного лучше, чем они с дедом. Но у них существовала потребность быть нужными, проявлять заботу о своих близких. Как они радовались нечастым визитам детей и внуков или когда им давали внуков летом на пару недель! Как они потом это время вспоминали и рассказывали друг другу милые мелочи, запавшие в память! Она нам говорила:

– Послать деньги – это одно, а вот дать внуку сорванный на своем огороде и обтертый об подол сарафана крепкий пупырчатый огурец и смотреть потом, как он с хрустом уплетает его, а твой взгляд скользит по его загорелым плечикам, щечкам, налившимся, как румяное яблочко, здесь на домашнем молоке, волосам, выгоревшим на солнце, как солома, – вот это счастье.

Очень ей нравился наш Андрейка, видно, напоминал кого-то из внуков, а может, и просто приглянулся: веселый, послушный, не капризный. И стала она каждый раз, как подойдет к нашему забору с бидонами и поздоровается, говорить Лене:

– Вот всё смотрю на вашего Андрюшу, какой он трудолюбивый, да сильный, да покладистый! Хозяйка, отдай мне его в батраки, ну хоть на неделю. Вот же деду будет радость.

Нам, конечно, была приятна и ее похвала, и даже ее просьба, но чтоб своего мальчика в одиннадцать лет в чужую деревню послать одного – это уж нет. Мы стали шутить, когда она приходила:

– Ну что, баба Настасья, всё ходишь, батрака ищешь? Неужели лучше нашего нет?

– Ищу, ищу, родименькие, но ваш-то так приглянулся, что и ни на кого другого глаза не глядят. Ну что, хозяйка, не надумала своего богатыря мне в работники отдать? А я и молоком, и яичками расплачусь, и капусты с грибами вам насолю нашей, деревенской, – пальчики оближете.

Мы же всё в шутку с ней обсуждали, а Андрейка этого не понимал и тоже проситься стал:

– Отпустите, да отпустите, хочу поработать в деревне и с дедом бабы Настасьи повстречаться!

Мы сами и не заметили, как начали между собой обсуждать это более серьезно. И вот как-то раз Лена и говорит мне:

– Лиза, а как ты думаешь, может, и правда отпустить Андрейку с Настасьей, но не на неделю, конечно, а на пару дней? А то я смотрю, парень здесь у нас что-то скис, видимо, уже всё надоело, и он заскучал. Может, пусть поедет, получит новых впечатлений? Она вроде женщина серьезная, и места тут тихие, не опасно отпустить. Как думаешь, крестная?

Лена всегда так: чуть что серьезное – то крестной называет, а в обычное время и не вспомнит, что я ему тоже мать, хоть и не родная. Я, правда, об этом уже упоминала.

Я была совсем не против того, чтоб Андрейка поехал, хотя всё же немного опасалась: вдруг испугается мальчик или застесняется в незнакомом месте? Но сама понимала, что это был обычный материнский страх отпустить ребенка от своего подола. И я ответила, что мы можем и должны его отпустить с молочницей на пару дней к ней в деревню. Андрейка обрадовался нашему решению, даже сначала не мог поверить, что его отпускают, думал, что мы разыгрываем его. А когда понял, что мы не шутим, то просто прыгал и смеялся от восторга. Настасья тоже была очень рада, кланялась, благодарила нас, даже прослезилась. Отъезд наметили на следующий ее визит.

В назначенный день всё складывалось замечательно. Была хорошая погода, настроение у нас приподнятое в ожидании Андрейкиного отъезда в батраки. Молочница появилась у нашей калитки как обычно. Затем, пройдясь по своим клиентам и раздав всем молоко, вернулась обратно к нам.

– Ну где мой работник? Готов в путь-дорогу? – спросила она с улыбкой.

– Готов, бабушка Настасья, – ответил наш мальчик, подходя к калитке с котомкой, которую мы с Леной ему собрали.

– Ну тогда поехали, автобус ждать не будет, – сказала она и поклонилась нам в пояс. – А вам, добрые люди, спасибо большое! Вы ведь даже не можете представить, какое нам с дедом удовольствие подарили. Мы ведь с ним всю ночь не спали от радости.

Ее голос задрожал, и мы увидели слезы на глазах. Нам стало даже неловко, что она так близко к сердцу приняла это событие.

Мы проводили нашего батрачка до автобуса, а он даже не оглянулся на нас, влезая внутрь и устраиваясь на сидении рядом с Настасьей. И автобус поехал, пыля, по проселочной дороге, везя нашего мальчика в первую его самостоятельную поездку. Мне хотелось бы рассказать, как мы переживали эти два дня, как не спали ночами и ждали Андрейку обратно, но ничего такого не произошло. Мы были с Леной совершенно спокойны в эти дни, работали в саду и на огороде, а когда начинало слегка темнеть, прогуливались вдвоем в сторону колхозного поля невдалеке, смотрели, как садится солнце и на листья мелкими прозрачными жемчужинами ложится вечерняя роса. Об Андрейке почти не говорили, и на душе было хорошо. Просто ждали его обратно.