Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 43)

И еще я думала, что Бог не дал мне деточек, но сберег мою любовь для этого мальчика, который стал мне дороже всего на свете. За своими мыслями я и не заметила, как сцена опустела и какой-то высокий десятиклассник поднял нашу Ларису себе на плечо, и она стала во всю силу звонить в колокольчик, держа его над головой. Ряды учеников развернулись к входу в школу, мы вместо их взволнованных лиц увидели спины в форменных курточках и платьях, банты и стриженые затылки. Школьники неспешными ручейками потекли внутрь здания и исчезли там. Во дворе стало тихо и как-то одиноко. Все взрослые стояли и переглядывались, думая, куда пойти и где провести время до того часа, когда первоклассников можно будет забирать домой. Первый учебный день короткий, всего один час, и мы с Игорем пошли на Патриаршие пруды, находившиеся от школы в пяти минутах пешком. Мы гуляли, я была поглощена своими мыслями, а Игорь рассказывал, как они с отцом и сестрой любили приезжать сюда зимой на каток, когда были детьми.

– Мы бывали здесь почти каждые выходные до тех пор, пока… – сказал Игорь и запнулся. Затем продолжил: – Пока мы не остались одни с мамой, без папы.

От его слов мои мысли перенеслись к Леониду Петровичу и его семье, Игорю-школьнику и маленькой Люсе. В памяти всплыли уже несколько забытые фрагменты прошлого – наши семейные уютные чаепития, радушные и веселые приемы гостей. Вслед за ними возникла перед моими глазами трагическая картина несправедливого, как потом выяснилось, ареста и тяжелые годы жизни семьи «врага народа».

Когда прозвенел звонок, возвещавший об окончании уроков у первоклашек, они стали пулями вылетать из дверей школы, ища глазами своих родителей. Кто-то обнимался, а кто-то плакал, на что-то жалуясь. Понятно, они же еще маленькие, не привыкли ни так долго сидеть в школе, ни быть одни, без родителей…

Наших детей с самого начала записали в один класс, и, оказывается, учительница посадила их за одну парту. Всю дорогу обратно они шли перед нами задом наперед, вернее прыгали, и, перебивая друг друга, громко рассказывали о том, что узнали и услышали в школе. А я всё боялась, как бы кто из них не споткнулся и не упал назад. Но обошлось без неприятных происшествий.

Дома ни Андрейка, ни Ларочка не хотели снимать сразу свою школьную форму, ходили по квартире, показывали соседям, рассказывали, что они теперь первоклассники. Так и не переоделись до того времени, пока Таня не пришла из школы и не была вынуждена выслушать их рассказы, а затем вернулась мама с букетами цветов после своего первого учебного дня. И опять были рассказы, но каждый раз Андрейка что-нибудь еще прибавлял к сказанному прежде. Такой он у нас фантазер, просто невозможно! Вот он поведал о своей учительнице, женщине довольно строгой, у которой был во рту виден золотой зуб. Вроде ничего особенного, но сестре он уже рассказывал про три золотых зуба, зловеще сверкавших у учительницы во рту, когда та говорила. Мама Лена уже слушала рассказ о том, что у классной руководительницы одна сторона рта была вся золотая и, кажется, один глаз вставной. Все всё понимали и улыбались его фантазиям.

Потом состоялся совместный праздничный ужин обеих семей, на котором не хватало только бабушки Оли с тетей Люсей. Бабушка находилась в больнице, и о том, чем она больна, говорили встревоженным полушепотом. Люся была в палате вместе с ней. Ватрушку в этот раз пекли мы с Леной по бабушкиному рецепту.

Дети, перевозбудившись, долго не могли успокоиться и лечь спать в этот вечер. Я тоже долго не спала, всё вспоминала свое детство и свою школу. Ту самую приходскую школу в соседнем селе, куда мы, деревенские дети, ходили по выходным после службы в церкви, и наши старенькие парты в классе для занятий. Вспоминались тетрадки, книжки и чернильницы, которые все носили с собой, домашние задания, которые не успевали сделать, устав, работая на огороде или помогая родителям на поле. Совсем другая была жизнь, и того, что будет так, как сейчас, нельзя было даже предположить…

Квартирный вопрос

Хочу сказать, что Андрейка не полюбил ни школу, ни учебу. Родители считали, что он ленится, а он был какой-то другой, неучебный мальчик. Он интересовался иными занятиями: то начинал рисовать, то читать запоем классику или научно-популярные книги, то писать стихи. Но это, правда, уже в более взрослом возрасте. Мальчик был шустрым и сметливым, но всё хотел делать сам, один, и не любил принуждения. Он, я прямо чувствовала, страдал от родительского напора, а они просто хотели, чтоб сын лучше учился. Ну вот, например, он легко запоминал стихи, но только те, которые ему нравятся, а учить наизусть то, что по программе, было и для него, и для всех нас настоящей мукой. Он мог часами ходить по комнате, старательно зубря вслух строчку за строчкой, и всё равно выучить не получалось. И сам мучился, и все уже устали от его уроков. Андрейка всё это понимал, но поделать ничего не мог. Ему было очень обидно, что у него не получается, он от этого злился, грубил, а в глазах стояли слезы. Бедный мой мальчик, как мне в такие минуты бывало его жалко!

Я совсем о другом собиралась писать, а тут опять сбилась с темы рассказа: Андрейка ходил и учил стихи в своей, а точнее, в нашей с ним комнате. Вот об этой комнате я и хотела вам рассказать. Он тогда пошел уже во второй класс, правда, их с Ларочкой давно рассадили по разным партам, так как они болтали и баловались на уроках. И тут Лена принесла с работы радостное известие: ей дают квартиру. А точнее, всей семье, но стояла в очереди на жилье именно она. Сколько же у нас всех было радости! Тогда в районе на окраине Москвы, называвшемся Зюзино, как и находившаяся недалеко деревня, стали строить новые пятиэтажные дома, «хрущёвки», как их называли по имени тогдашнего руководителя страны. Всем в семье хотелось иметь отдельное жилье с отдельными комнатами, своим туалетом, кухней и, может быть, если повезет, даже с балконом! Мечтали все вместе, но каждый о чем-то своем, когда дело касалось новой квартиры. Лена хотела им с Игорем спальню и еще себе пусть маленький, но кабинет для подготовки уроков и проверки тетрадей. Даже пусть не комнату, а угол с письменным столом, но там ни за что не должно быть телевизора, так как она от шума устает на работе. Таня хотела свою собственную комнату, чтобы можно было в ней запираться и играть на пианино и чтоб никто к ней без стука не входил. Игорь хотел комнату или чулан, чтоб печатать фотографии, и большую комнату с аппаратурой, чтоб слушать музыку, и непременно громко. Проще всего были желания у Андрейки: он хотел жить на балконе. В то время его героем был Робинзон Крузо, и мальчик именно таким образом хотел стать похожим на него. Ну никак не получалось совместить желания всех, и это создавало напряжение в семье.

Вы уже заинтересовались, чего же хотела я в этой ситуации? Тут начинается самое интересное в этом квартирном вопросе. Я ведь работала у Игоря с Леной, и они меня оформили официально, чтобы я могла со временем получать пенсию. Мне уже было пятьдесят лет, а на пенсию идут женщины с пятидесяти пяти. То есть я не член их семьи, хоть прописана в их комнате на Большой Садовой. Это значило, что я имею право при переезде на свою отдельную жилплощадь. Понимаете? Я могу получить свою, отдельную комнату в Москве! В такое счастье даже трудно было поверить! Тогда Межеричеры получают на свою семью лишь двухкомнатную квартиру. Если же мы поселимся все вместе, то едем в трехкомнатную. При таком раскладе я сама ничего не выигрываю, а только буду жить в одной квартире с нашей семьей, и ордер будет общий на нас всех. То есть отдельной моей комнаты не будет, хоть я и стану жить в ней сама. Лена с Игорем разговаривали со мной о переезде откровенно, объясняя все стороны этой ситуации.

Я помню, как мы сидели в комнате около письменного стола и я слушала их рассуждения. Они хотели, чтоб мы ехали вместе, ведь я и им, и детям как родной человек. Игорь от волнения то включал, то выключал зеленую лампу, стоявшую возле него, и это мешало мне сосредоточиться на разговоре. Лампа как бы подавала мне сигнал своим зеленым светящимся абажуром, и это сбивало с толку. Решение зависело только от меня, а я не знала, как поступить, и голова просто раскалывалась от мыслей. Я советовалась и с Паней, и с Васей. Они в один голос советовали брать комнату, и я с ними была согласна, так по всему выгодней получается. Но приду домой, обниму Андрейку, и вся моя уверенность куда-то пропадает…

Ну кому я на этом свете, кроме него, нужна? Кто со мной поделится своими радостями и печалями и выслушает мои? Кто меня еще на этом свете так беззаветно любит и захочет принять с радостью и благодарностью мою любовь? Мне ответы на эти вопросы были ясны с самого начала, и это чувство семьи, обретенное мной, противостояло во мне сильному желанию получить, создать что-то свое, личное, независимое, принадлежащее только мне. Трудно было засыпать вечером эти последние несколько дней, когда нужно было делать выбор. Я лежала без сна, все домочадцы уже давно уснули, и я слышала в ночной тишине детское сопение Тани и Андрейки, легкое, почти неслышное дыхание уставшей за день Лены, более низкий тембр и редкое покашливание во сне беспокойно спящего Игоря. Я лежала с открытыми глазами и видела наш высокий потолок, на нем – движущиеся блики от проезжающих по улице машин, отражавшиеся и преломлявшиеся на выпуклой старинной лепнине. В причудливом движении теней и света рождались из цветов и листьев лепнины фантастические образы чудовищ и людей. А память моя, как всегда, когда мне надо было принять важное решение, сделать выбор, от которого зависит будущее, возвращала к воспоминаниям детства.