Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 39)

– Как главную клумбу, – шутил он.

Игорь тогда начал работать в археологии у своего фронтового друга Николая Мерперта и часто ездил в экспедиции с ним в Нальчик, несколько раз под Куйбышев, потом в Поволжье. Я не знаю, что было в его работе интересного, – фотографировать, как склеивают старые черепки, и те ямы, что копали рабочие? Но ему нравилось. Время на даче в Лопасне, где мы проводили почти всё лето, привлекало не только природой, воздухом, простором у берега реки и переменой городского быта на деревенский, но и своей безмятежностью. Забывались или откладывались в сторону все московские заботы и проблемы. Мы просто жили, отдыхая на природе, впитывая ее всем своим существом, стараясь надышаться свежим воздухом и напиться колодезной вкусной воды до возвращения осенью в город. Игорь со своим нетерпеливым характером и энергией, выплескивающейся часто через край, не мог долго оставаться здесь с мамой и сестрой. Он то и дело уезжал по каким-то делам в Москву, а в Лопасне бывал с нами только наездами. Может, это и хорошо, так как меньше было скандалов с Люсей. Мы часто ездили с ней на велосипедах вдвоем к любимым нами высоким холмам у излучины реки вечером, ближе к закату солнца, и долго сидели молча и смотрели, как большой огненный шар дневного светила медленно завершает свой путь по небосводу, исчезая в искрящихся от его света водах реки, и всё вокруг погружается в сумрак, прохладу и тишину. Мы сидели рядом на высоком берегу, положив в траву свои велосипеды, обе в длинных светлых ситцевых сарафанах, обе молодые. Нас часто принимали за сестер. Мы погружались в это таинство завершения дня, которое происходило ежедневно, но никогда не надоедало…

Я что-то забралась далеко в историю, вернувшись к временам Ольги Николаевны и ее семьи, а мне бы надо вспоминать больше про Лену и Игоря. Пятьдесят четвертый год был полон важных событий. Лена окончила пединститут и получила работу учителя в школе. В этот же год умерла Татьяна Дмитриевна, и ее похоронили в колумбарии Донского кладбища. Лена тогда уже встречалась с Игорем, и он был ее опорой во время этой тяжелой утраты. Их отношения стали более близкими, Игорь полюбил Танюшу и много возился с ней, четырехлетней щекастой малышкой, очень похожей на маму. Так получилось, что и у Димы в это время появилась любимая девушка, которая всем понравилась. Она была веселая, симпатичная и покладистая. У самих же брата и сестры Соломоновичей отношения были сложные. Они любили друг друга, но слишком сильно отличались. Дима был веселым, легким на подъем, порой несколько безрассудным в своих поступках, особенно в компаниях, а Лена, с ранней юности познав горечь предательства и тяготы материнства, была более осторожной, замкнутой и всё планировала, так как отвечала не только за себя, но и за ребенка. Игорь переехал жить к Лене, а Фаня к Диме. Стало очень тесно, и тогда решили поменяться на более просторное жилье, но чтоб всё же жить рядом. Это можно было сделать только с доплатой, и Лена всё-таки согласилась продать дачу в Мамонтовке. Она тогда была уже беременна вторым ребенком. Дача продалась быстро, место было популярное, а вот обмен найти никак не удавалось. Но в конце концов Лена нашла две большие комнаты на первом высоком этаже на широкой Большой Садовой улице. Уже и она, и Фаня родили своих малышей, так что новое просторное жилье было очень кстати.

Я ведь сама не была свидетелем этих событий, но очень ясно их представляю по рассказам Лены и Фани, по фотографиям, которых было много у нас в семье: вот Татьяна Дмитриевна с мужем и беременной Леной на даче, и у них в руках грабли, вот маленькая Таня на руках у бабушки. Всё видится так, как будто я сама присутствовала при этих событиях и не было в моей судьбе ни войны, ни торфа, ни завода…

Помню один случай. Это было в сентябре шестьдесят первого года, еще до нашего переезда на новую квартиру. Игорю справляли юбилей – сорок лет. Времена были для нас непростые: Игорь пролежал несколько недель в диспансере с туберкулезом, и у Лены просто не было сил, а у семьи – денег на большой праздник. Пригласили самых близких: маму Ольгу Николаевну с Люсей, Соломоновичей, Лену Аввакумову с мужем Павлом, его все звали Павой, и фронтового друга Игоря Николая Мерперта с женой. Андрейка дружил с одногодкой Тёмой Аввакумовым, хоть и виделись они не очень часто, а у Мерпертов была дочка Надя, немного постарше мальчишек, но тоже любила с ними поиграть. Я о друзьях Игоря и Лены расскажу попозже.

Взрослые раздвинули и накрыли в нашей комнате стол, а я со всеми детьми – Таней, Андрейкой, Ларочкой, Надей и Тёмой – оставалась в соседней комнате, где жили Дима и Фаня. А если точнее, то дети играли и ели там, а я бегала между двумя комнатами, подавая и убирая тарелки то у одних, то у других. Как-то, зайдя в комнату к взрослым и держа в руках большое блюдо с любимой Игорем уткой в яблоках, я застала такую картину: по обе стороны стола стояли Игорь и Дима, немного выпившие, с красными лицами и со сжатыми кулаками. Дима был невысокого роста, но тренированный, спортсмен ведь, да и помоложе Игоря. Игорь был выше, хорошо сложен, но другого типа, видно, что не боец. Но я его упорство знаю: если начнет заводиться, неважно, по какому поводу, то ему, видно, кровь ударяет в голову и его очень трудно уговорить остановить ссору. Он не раз попадал в драку из-за своей неуступчивости и упертой принципиальности. Он очень похож характером на своего деда, просто огонь!

Я не сразу поняла, в чем дело, да и не старалась понять поначалу: мне бы блюдо тяжелое и горячее поставить куда-нибудь на стол. Да тут, видно, было не до того: петухи по обе стороны стола стоят, набычившись, и все вокруг молчат…

– А ну, повтори еще раз! – сказал Игорь.

– А что, и повторю: твой Галич херню поет, и слушают его одни гады и антисемиты.

– Да Галич правду поет, показывая пороки нашего общества, как ты не понимаешь? – горячился Игорь.

– «Евреи, евреи, кругом одни евреи…» – спел Дима скоморошим голосом, передразнивая песню. – Ну и где здесь правда? Он евреев дураками выставляет!

– Послушайте, – сказал вдруг громко Пава, – остановитесь! Эту песню вообще не он написал, а Костя Беляев, о чем вы спорите? У меня все записи Галича есть. И он вообще не про евреев поет, а про нашу дерьмовую жизнь.

– И чем тебе евреи не угодили? – продолжал спор Игорь, обращаясь к Диме. – Вот мы здесь все евреи: я фотограф, ты работаешь в министерстве, Пава – крупный инженер, Коля – археолог с выездом за границу. Чем тут нам быть недовольными? Ну да, беспартийные, ну да, не идейные, но нам и так хорошо: работа есть, семьи есть, знакомства есть, живи, особо не вылезая, и копи деньги на машину. Разве не так?

– Мне не угодили?! Да это ты завелся! Ну ошибся я с этой песней, думал, ваш Галич ее написал, а ты орать! Чуть драться не стали… Тут еще посмотреть надо, кто из нас больше еврей, ты или я. Моя родня из Киева, там евреи настоящие, не то что московские, не знаете ни языка, ни обычаев!

Они оба засмеялись, обнялись прямо через стол, и все облегченно вздохнули. Игорь налил в рюмки «беленькой», мужчины выпили за дружбу, и разговоры потекли дальше. И только тут я почувствовала, что сейчас мои руки отвалятся от тяжести и жара блюда с уткой, которое я до сих пор держала. Я почти побежала к столу и плюхнула свою дымящуюся ношу на край, прямо на тарелки, даже не поглядев куда. Женщины завизжали, а мужики загоготали. Им после рюмки только бы поржать. Как уж там было дальше, не знаю, я вернулась к детям. Их опасно оставлять одних, они мазурики еще те!

Друзья Игоря

Игорь был человеком общительным, у него имелось множество знакомых, но друзей было немного.

Это в первую очередь Николай Мерперт, фронтовой товарищ, который присутствовал на его юбилее. Именно он пригласил Игоря после войны на работу в археологию. Ровесник Игоря, очень образованный и приветливый молодой человек. У Николая, как и у Игоря, было еще с войны ранение в руку, по которому его комиссовали из армии. Они с женой и дочкой после войны жили в большой квартире в доме с высокими потолками около метро «Академическая». Очень интеллигентная, я даже скажу аристократическая, семья. Они много раз приходили в гости к нам, а мы к ним. Николай Яковлевич со временем дорос в своей профессии до профессора истории и преподавал археологию в университете. Он много ездил по экспедициям и был экспертом по раскопкам в Поволжье, Сирии и Ираке. Игорь рассказывал, что в Николая были влюблены многие студентки университета и на его лекции сходились учащиеся со всех курсов, чтобы послушать глубокий раскатистый баритон этого красивого мужчины с выправкой военного. Он, имея смугловатую кожу, выглядел всегда загорелым, так как круглый год ездил по южным странам на свои раскопки. Николай был женат, как я уже написала, и очень любил свою жену. Ее звали Татьяна Гавриловна, она была переводчиком, по-моему, с французского языка и очень следила за своей внешностью, всегда красиво одевалась и причесывалась. Их дочка Надя играла с Андрейкой, когда семьи встречались, но так как она была постарше, то и не получилось у детей настоящей дружбы. У Мерпертов в их большой квартире, в гостиной, висела старинная картина небольшого размера, портрет мужчины. Этот портрет был очень ценным. Их квартира даже находилась под охраной из-за этого.