Андрей Меркулов – Литовский узник. Из воспоминаний родственников (страница 36)

Сергею Петровичу шел сороковой год, но выглядел он намного моложе. Выше среднего роста, стройный, подвижный, с чистым открытым лицом. Его уверенный взгляд и твердый тон разговора выявляли человека военного. Однако внимательный взгляд мог обнаружить в его живых глазах некую спокойную тревожность, появившуюся там совсем недавно. Эта неясная тревога, а также несколько прядей серебра в темных волосах выдавали в нем человека, немало испытавшего в жизни. Так оно и было.

После успешного окончания летного военного училища, в звании лейтенанта, он был направлен служить на Дальний Восток. Служил он прилежно и через два года досрочно получил звание старшего лейтенанта. Вскоре началась война во Вьетнаме, и его авиаполк был передислоцирован на подготовленный аэродром в социалистической дружественной республике.

Воевал Сергей Ермаков достойно, имел правительственные награды, в том числе ордена Красной Звезды и Красного Знамени. В одном из последних воздушных боев его самолет был подбит и загорелся. На размышление оставались секунды. Сергей, с обожженной рукой, как мог тянул самолет в сторону аэродрома, но момент был критический, пришлось катапультироваться. Уже под парашютом он видел, как взорвался и рассыпался в воздухе его самолет. Крестьяне деревни, возле которой он приземлился, подлечили его, как могли, и сопроводили в ближайшую авиачасть. Вскоре его переправили во Владивосток на лечение.

Теперь, уже в звании полковника, в должности командира авиаполка, получив после длительного периода службы очередной отпуск, он решил провести его в своей деревне, где родился и где прошло его детство. Отринуть от себя, если возможно, все раздумья, заботы, связанные с воинской службой, и полностью отдаться делам деревенским, отдыху на природе; оживить свою уже начинающую черстветь от военных забот душу и посоветоваться с ней о дальнейшей жизни.

Задумавшись, сидел он за столом в комнате большого дома, у раскрытого окна и смотрел на висевшую на противоположной стене картину художника Поленова «Заросший пруд».

«Вот, тоже грустит о прошедшем, – подумалось ему – наверное, вспоминает, каким чистым и просторным был этот труд раньше, в годы ее молодости, и как она любила ходить сюда купаться. А возможно, здесь родилась ее любовь, и как она вся дрожала от возбуждения и желания, бежала сюда на свидание с любимым».

– Да, любовь, – сказал он вслух, – а была ли она у меня? Сорок лет скоро, а кто я такой, чего добился? Нет семьи, детей. Одинокий, никому не нужный. Военная карьера? Это – другое… Похоронить будет некому, никто и не вспомнит.

Подобные настроения появились у него два-три года назад и преследовали иногда. Он пытался всячески сокращать свободное время, загружать себя излишней работой, чем прибавил себе авторитета у высокого начальства. Уже тогда начали появляться на его голове седые пряди и это устойчивое выражение спокойной тревожности в глазах. В своей офицерской молодости он не думал о женитьбе, он вообще считал тогда, что молодой человек до тридцати лет должен делать себе имя, а жениться, как говорится, «никогда не поздно», не понимая, наверное, что высказывание это относится больше к пожилым людям.

Молодые годы пролетели быстро, и вот уже ему за тридцать, он видел, что большинство его молодых сослуживцев женаты, имеют семьи. Некоторые из этих женщин устраивались на работу вблизи места службы, но таких возможностей было немного; некоторые с детьми уезжали к родителям и периодически возвращались к мужьям, но большинство жили полными семьями, при необходимости – на наемных квартирах, разделяя с мужьями все неудобства и тяготы кочевой офицерской жизни.

В этот период один из своих отпусков молодой Сергей проводил в Крыму, у своего дяди – брата его отца. Дядя в прошлом был также летчиком, воевал во время войны, и у них находилось много тем для разговоров.

Там Сергей и познакомился с молодой девушкой, возникла симпатия; она несколько раз затем приезжала к нему, и через год они поженились. Но брак оказался неудачным – она не смогла выдержать условий армейской жизни. Теперь Сергей Петрович понял, что причина была и в другом – между ними не было любви.

Каждый раз, когда он раздумывал о любви, ему почему-то вспоминалось событие, которому он раньше не придавал особого значения. Однако он хорошо помнил всю эту короткую историю.

Было это давно, в пору его молодости, когда он после окончания военного училища, перед отъездом на место службы, приехал на две недели к родителям в деревню.

Была середина лета, стояли жаркие погожие дни. Сергей колол дрова, устраивал к будущей весне цветочную клумбу, помогал по хозяйству; по пять раз в день ходил купаться на реку или ближнее озеро. Там они и познакомились.

Оле было семнадцать лет, ее школьная подруга, с которой она только что окончила школу, пригласила ее в деревню вместе готовиться к поступлению в институт.

Они сидели на небольшой солнечный опушке, невидимой с озера, и спорили над какой-то книгой. Увидев идущего к озеру Сергея, Оля повернула в его сторону голову со спадающими на высокий чистый лоб черными кудряшками, вскинула вверх раскосые насмешливые глаза, громко обратилась:

– А вот и кавалер наш идет – готовый инженер. Разрешите пригласить господина офицера разъяснить небольшой научный вопрос?

Сергей подошел, познакомились.

– Вот, на рисунке, – Оля подвинула к нему учебник, – брусок лежит на наклонной плоскости. Почему же при выводе формулы сил допускается очень небольшое трение; ведь оно может быть разным?

Оля, со смеющимися глазами, потянулась к нему лицом, приготовилась слушать.

Сергей, слегка ошеломленный таким обращением, смотрел на нее с интересом.

Просторная белая рубаха свободна облегала ее молодую, здоровую грудь. Лицо ее казалось красивым и в целом – оригинальным. Прелестно блестели раскосые темные глаза, черные тонкие брови, смугло-розовый тон кожи, алые губы, из которых более полная нижняя выдавалась вперед с капризным видом. Когда она смеялась, лицо ее становилось светлым, детским.

Только на мгновение у Сергея блеснула мысль: «Вот она, моя судьба!»

Он неторопливо и толково объяснил вопрос, сказал:

– Если будут затруднения – приглашайте. Признаюсь, мне в удовольствие общение с такими красивыми девушками.

Оля вдруг стала серьезной. Она внимательно посмотрела на Сергея и задумчиво, казалось – ни к месту, загадочно прочитала:

Говорят, гречанки на Босфоре

Хороши… А я черна, худа.

Утопает белый парус в море —

Может, не вернется никогда!

В последующие дни они встречались почти ежедневно. Со странной быстротой росла между ними взаимная симпатия, влечение, готовое перейти во что-то более близкое обоим. Они вместе ходили смотреть кино, которое иногда привозили из райцентра, ходили в клуб на танцы под радиолу, в лес за поспевшей земляникой, а иногда просто катались на лодке по реке. О любви между ними не было сказано еще ни слово, но быть вместе сделалось уже потребностью.

Последний день перед отъездом Сергея они тоже провели на озере. Оля хорошо загорела, и ее молодое здоровое тело отливало ровным светло-шоколадным тоном. В этот день у нее часто менялось настроение. То она после купания выбегала из воды, быстро встряхивалась, с восторгом в глазах подбегала к Сергею, целовала его то в плечо, то в лицо, говорила радостно: «Как хорошо!» То вдруг ее красивое лицо становилось серьезным, печальным. Он увидел, как она каким-то отрешенным взглядом глядела в никуда и подрагивали ее губы.

– Ты же понимаешь, Оленька, я теперь человек военный, должен явиться в срок, никто не даст мне отсрочку.

– Нет… Что же… Тут и говорить нечего, – отозвалась она как будто бы спокойно, но таким глухим безжизненным голосом, что Сергею стало не по себе.

– Если служба, то, конечно… Надо ехать…

– Не грусти, Оленька, милая, не печалься. Мы с тобой молодые, здоровые, все у нас впереди, все успеем сделать… Я буду писать тебе, будут отпуска. А этот день – это наш день, пусть он запомнится надолго.

– Да, да, ты прав, пусть он надолго запомнится.

Некоторое время они молча лежали на мягкой теплой траве и смотрели в высокое голубое небо; казалось, Оля успокоилась. Сергей, повернув слегка голову, смотрел на ее чуть запрокинутое милое лицо и вдруг увидел на ее шее правее подбородка небольшую темно-коричневую родинку. Он придвинулся и поцеловал ее. Оля обернулась: «Да, я хотела ее вывести, но посоветовали не заниматься этим пустяком. Целуй меня крепче».

И он стал целовать ее прекрасные раскосые глаза, щеки, губы, шею, слышал ее торопливый дрожащий шепот: «Люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!» Она прижималась к нему все сильнее, руки его уже не слушались, он терял самообладание, а она с выражением нежной ласки и трогательной смелости продолжала: «Не бойся, мой миленький, я никогда тебя не попрекну, не думай ни о чем. Сегодня наш день, и никто у нас его не отнимет…»

Лежа в оцепенении отдыха и сладкой легкой боли, она тихо сказала: «Чем же я буду жить, когда ты уедешь?..»

Потом они шли домой, молчали, подавленные случившимся счастьем и неизвестностью близкого будущего.

Сергей Петрович хорошо помнил, как, подходя уже к дому, она сказала совсем по-взрослому: «Благодарю тебя, милый мой, я стала женщиной, мне так хорошо, я ни о чем не жалею. Какое-то предчувствие у меня – что-то должно случиться».