Андрей Меньщиков – Тени Южной Африки (страница 1)
Андрей Меньщиков
Тени Южной Африки
Глава 1. Тени Петербурга
За окнами дворца неистовствовала январская метель, кутая набережную Мойки в белую пелену, но внутри, в Белом зале, царило вечное лето Империи. Воздух, пропитанный ароматами дорогих сигар, севильских апельсинов и свежего воска, подрагивал от гула сотен голосов.
Штабс-ротмистр Лейб-гвардии Гусарского полка князь Андрей Воронцов отодвинул тарелку с остатками стерляжьей ухи. Он сидел за одним из десяти круглых столов, чувствуя, как тугой ворот алого доломана сдавливает горло сильнее обычного. Напротив него накрахмаленная салфетка скрывала художественное меню работы Самокиша — на нем бравые «московцы» принимали знамя из рук Шефа. Для всех вокруг этот обед был триумфом гвардейского братства, для Андрея — пышными поминками по его прежней жизни.
В свои двадцать восемь лет Воронцов был тем типом русского офицера, на которых оборачивались на Невском. Высокий, поджарый, с осанкой, отточенной годами парадов в Царском Селе. Его лицо, бледное в свете массивных люстр, казалось высеченным из мрамора: прямой, «воронцовский» нос, холодные серые глаза и тонкая нитка кавалерийских усов. Лишь небольшая сеть мимических морщин у глаз выдавала человека, привыкшего больше наблюдать, чем говорить. В полку его считали фаталистом — Андрей мог проиграть в карты состояние, не поведя бровью, или усмирить взбесившегося коня одним движением кисти. Но сегодня его спокойствие было иным. Оно было окончательным.
— Господа! Я пью за настоящую и будущую славу нашего полка! Ура! — зычный голос Великого Князя заставил залу взорваться громовым откликом.
Но мысли князя были далеко. В кармане его алого доломана жгла грудь официальная бумага. Юридически Андрей не совершал государственного преступления. Согласно указу от 1874 года и негласному циркуляру Военного министерства, офицер имел право подать прошение об «увольнении в запас по домашним обстоятельствам» или взять «заграничный отпуск по болезни». Россия официально сохраняла нейтралитет, но Государь Николай II не препятствовал «частному почину» своих офицеров, если те не подставляли престол. Воронцов теперь был «частным лицом», вольным ехать хоть в Париж, хоть к черту на кулички. А «кулички» назывались Трансвааль.
После обеда гости перешли в залы. Андрей заметил Её в зимнем саду, среди заиндевевших стекол и тропических пальм. Софья Долгорукая, его невеста, стояла у окна. На ней было бальное платье цвета чайной розы, но на груди Андрей видел невидимый остальным знак — красный крест.
— Вы получили назначение, Соничка? — тихо спросил он, подходя сзади.
Она обернулась. В её карих глазах не было страха, только то самое упрямство, за которое её называли «стальным цветком».
— Да, Андрей. Санитарный отряд Красного Креста уходит через неделю. Мы встретимся в Претории.
— Это безумие, — прошептал он, беря её за руки. — Моя семейная тайна... Вы же знаете, почему я бегу на самом деле.
Тайна Воронцовых была горькой: его отец, герой Плевны, закончил жизнь в долгах и бесчестии из-за сомнительной сделки с британским банкирским домом. Андрей ехал в Африку не только за буров — он ехал смыть пятно с фамилии, сражаясь против империи, разорившей его род.
— В Претории, Андрей, — повторила она, крепко сжав его ладонь. — Наш санитарный отряд развернет там госпиталь. Пообещайте мне только одно: что я никогда не увижу вас среди своих пациентов, когда к перрону подойдет очередной санитарный поезд с ранеными.Когда через час Воронцов выходил из дворца, он столкнулся в дверях с генерал-лейтенантом Броком.
— Куда это вы так спешите, штабс-ротмистр? — добродушно спросил генерал.
— В отпуск, ваше превосходительство. Лечить легкие в южных широтах, — отчеканил Андрей, отдавая честь.
Генерал прищурился, глядя на его прямую спину. Он знал, что «южные широты» пахнут порохом кордита, а лечить там будут не легкие, а совесть — пулей и штыком.
У ворот Андрея ждал извозчик. Саквояж с «Наганом» и картой вельда уже лежал внутри. Петербург 1900 года оставался за спиной — впереди был Трансвааль.
***
На перроне Николаевского вокзала Петербурга в этот день царило небывалое оживление. Отправлялся скорый поезд на юг. Среди обычных пассажиров выделялась группа людей в серых пальто и высоких каракулевых шапках — первый санитарный отряд Российского Общества Красного Креста.
Андрей Воронцов стоял в тени одной из колонн. На нем больше не было алого гусарского мундира — только строгое штатское пальто из английского сукна и фетровая шляпа, надвинутая на глаза. Он уже официально находился «в отпуске по болезни» и по документам числился частным лицом, едущим на воды.
Софья была уже в своей «боевой» форме: длинное серое платье, белоснежный фартук с большим красным крестом на груди и такая же косынка, из-под которой выбивались непокорные пряди.
— Вы выглядите как святая с картины Нестерова, Соничка, — негромко сказал Андрей, подходя к ней. — Но этот крест... он слишком заметен. Для английских снайперов в вельде нет ничего святого.
Софья обернулась. В её руках был небольшой саквояж с медикаментами, который она сжимала так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— В этом кресте моя защита, Андрей. И моя гордость. Обещайте, что не станете искать безрассудной смерти, чтобы что-то доказать тени вашего отца.
Андрей горько усмехнулся. Семейная тайна — те самые долговые расписки британского банка, из-за которых застрелился его отец, — жгла его сильнее, чем предстоящая африканская жара.
— Я еду не умирать, Софья. Я еду вернуть нам право на имя.
Он быстро, нарушая все правила приличия, коснулся губами её руки в грубой перчатке.
— Встретимся в Претории. Если Бог даст, я встречу ваш поезд на перроне, а не вы мой — в санитарном бараке.
Раздался третий гудок паровоза. Платформа утонула в белом паре. Софья быстро взошла на подножку вагона, где уже стояли другие сестры и врачи отряда. Андрей остался на перроне, пока последний вагон с красным крестом не скрылся в пелене январского тумана. Его собственный поезд на Одессу уходил через два часа с другого пути.
Глава 2. Тени Большого Горького озера
«Королева Ольга» замерла посреди зеркальной глади озера, ожидая своей очереди в караване. Жара стояла такая, что железные переборки кают стонали от расширения, а воздух, пропитанный запахом мазута и жареной рыбы из камбуза, казался осязаемым.
Андрей Воронцов стоял у борта, до боли сжимая в кармане пачку папирос «Эрмитаж». Эти три недели пути превратились в изощренную пытку тишиной. По палубному манифесту он значился как господин Воронцов, коммерсант, ищущий рынки сбыта для уральского асбеста. Но кавалерийская выправка, которую не мог скрыть даже помятый льняной пиджак, и привычка отдавать распоряжения короткими кивками выдавали его с головой.
Всего в полукабельтове от них замер «Орел» — госпитальное судно Красного Креста. Андрей видел, как по его палубе ходят врачи в белых кителях и сестры милосердия. Он знал, что Софья там. Он видел её тонкий силуэт у кормового флагштока каждое утро. Но подойти к борту и махнуть рукой — значило поставить под удар и её миссию, и свою легенду.
Британские агенты, кишевшие в Порт-Саиде, не спускали глаз с русских судов. Англия официально выразила протест против «военных советников под видом санитаров». Любой знак узнавания между «коммерсантом» и «сестрой» стал бы зацепкой для досмотра.
Накануне вечером, когда судно еще стояло на рейде в Порт-Саиде, к Андрею в каюту без стука зашел сосед — некий господин в котелке, называвший себя страховым агентом из Риги.
— Князь, бросьте этот пафос, — шепнул сосед-разведчик. — Британцы знают, кто такая Софья Долгорукая. Она — личная фрейлина Её Величества и, по слухам, пользуется особым доверием в Зимнем. Если она попадет к ним в руки, это станет грандиозным скандалом. Англичане используют её как рычаг, чтобы заставить Петербург прекратить помощь бурам. Она для них — идеальный заложник, чтобы диктовать условия Государю.
Андрей тогда ничего не ответил, лишь крепче сжал рукоять «Нагана», спрятанного под подушкой. Семейная тайна — те самые списки кредиторов его отца из банка «Barclays» — теперь соседствовала с мобилизационными планами, которые он должен был передать бурам.
Сейчас, глядя на «Орел», Андрей заметил, как Софья медленно подняла к лицу белый платок. Она трижды коснулась им щеки — их условный знак «берегись». Прямо за кормой госпитального судна, отрезая путь назад, встал британский крейсер «Террибл». Его стальные борта, выкрашенные в зловещий цвет хаки, возвышались над водой, как стены крепости. На мостике крейсера офицер в белой тужурке не спеша наводил цейсовский бинокль то на «Орел», то на «Ольгу».
— Хотят запугать, — пробормотал Андрей сквозь зубы.
В этот момент караван наконец тронулся. Вода за кормой забурлила, подняв со дна желтый песок. «Орел» медленно пошел вперед, приближаясь к узкому горлу канала. Андрей смотрел вслед уплывающему белому судну, понимая: отныне их разделяет не только устав и конспирация, но и тысячи миль враждебного вельда.