Андрей Матвеев – Цзиньу: Тени Хейгана (страница 2)

Он шагнул к ней.

— Делла?

— Да.

— Я от Квана. Вас проводить до машины.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Потом кивнула и пошла вперёд, не оборачиваясь. Вэй подхватил её сумку, сказал на ходу:

— Машина на парковке.

— Я знаю, — ответила она. — Я здесь выросла.

Они вышли из здания. Вэй открыл заднюю дверь машины, но она не села на заднее сиденье. Она обошла машину и села на переднее пассажирское.

— Я не люблю, когда меня везут сзади, — сказала она, застёгивая ремень.

Вэй сел за руль, завёл двигатель. Они выехали с парковки, и только тогда она повернулась к нему.

— Вы новенький?

— Работаю в клубе, — сказал он. — Полгода.

— Значит, вы не знаете моего отца.

— Нет.

Она отвернулась к окну. Город проплывал за стеклом — старые здания, неоновые вывески, мокрый асфальт. Она смотрела на него так, как будто видела впервые.

— Я давно не была здесь, — сказала она тихо. — Хэйган не изменился.

— А вы изменились?

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, настороженность.

— Что вы имеете в виду?

— Вы приехали из Лондона, — сказал Вэй. — Значит, там осталось что-то важное. Или кто-то. Но вы вернулись.

Она долго молчала. Машина свернула на набережную. Солнце уже садилось, и Хэйган начинал зажигаться огнями.

— Я вернулась, потому что у меня есть дело, — сказала она наконец. — К отцу оно не имеет отношения.

Напарник Вэя так и не вернулся. Кван сказал, что тот всё ещё болеет, но Вэй не спрашивал подробностей. Он возил Деллу почти каждый день: то в офис, то в суд, то в старые кварталы, где она искала какие-то архивы. Она не объясняла, зачем. Он не спрашивал.

Но постепенно он заметил, что она не такая, как он думал сначала.

Она могла молчать всю дорогу, глядя в окно, а потом вдруг попросить свернуть в переулок, где продавали жареную лапшу, и выйти из машины, не дожидаясь его согласия. Она покупала две порции, одну протягивала ему и говорила: «Ешь, ты же не ел с утра». Она смеялась, когда он брал палочки и пытался есть, стоя у лотка, как будто они были детьми.

Она могла попросить отвезти её на берег, туда, где старые склады упираются в воду, и сидеть там полчаса, молча глядя на море. Она не говорила, о чём думает. Но он чувствовал, что там, в этих паузах, есть что-то, что она не говорит никому.

Вэй привык к её ритму. Она не любила, когда её везли прямо. Она любила петлять, заезжать в старые кварталы, останавливаться у лотков, где пахло соевым соусом и жареным луком. Однажды она попросила свернуть в старый парк, тот, что на склоне холма, — с кривыми дорожками, высокими пальмами и прудами, где вода казалась почти чёрной от тени старых деревьев.

Они вошли через кованые ворота, и шум города сразу отступил. Дорожки вились между густыми кустами, где из-под листвы выглядывали каменные скамьи. В пруду, у самого берега, плавали карпы — оранжевые, белые, с чёрными пятнами, медленно шевелили плавниками в тёплой, мутной воде. Делла остановилась, достала из сумки бумажный пакет с хлебными крошками. Она делала это привычно, не задумываясь, как будто повторяла жест, который знала с детства.

Она кинула горсть крошек в воду. Птицы слетелись сразу — утки, серые и белые, с влажными блестящими перьями. Они толкались, вытягивали шеи, хватали крошки с поверхности, пока карпы кружили под ними, подбирая то, что опускалось на дно. Делла улыбнулась. Впервые за всё время Вэй видел её такой — без напряжения, без защитной стены.

— Здесь я гуляла с матерью, — сказала она негромко. — Она любила этот пруд. Говорила, что рыбы и птицы никогда не ссорятся. Просто живут рядом. Им не нужно объяснять, кто они.

Вэй молчал. Смотрел на воду, на рябь, которая расходилась кругами от крошек. Он не знал, что ответить. И не хотел нарушать тишину.

Они шли по аллее. Вэй держал руки в карманах, смотрел вперёд. Она шла рядом, чуть ближе, чем требовалось.

— Ты не спрашиваешь, — сказала она через минуту.

— О чём?

— О моей матери. О том, как она умерла. Все спрашивают.

— Я не все.

Она остановилась. Посмотрела на него внимательно, как в первый раз в аэропорту.

— А ты не хочешь знать?

— Хочу, — сказал он. — Но не сейчас.

Она не стала настаивать.

Иногда она сама решала, где они будут есть. Она знала все уличные лотки в старом городе — где лучшая лапша, где самые свежие пельмени, где хозяйка не обвешивает. Она брала палочки и ела быстро, как ребёнок, который боится, что у него отнимут тарелку. Вэй смотрел на неё и почти улыбался.

— Ты смешной, — сказала она однажды, заметив его взгляд.

— Почему?

— Когда ты так смотришь, ты не похож на охранника. Ты похож на человека, который не знает, что делать с тем, что видит.

Он не ответил. Но запомнил.

Они часто заезжали на набережную. Делла выходила из машины, садилась на каменный парапет, смотрела на море. Вэй оставался в машине, но она всегда махала ему рукой, чтобы он вышел.

— Я хочу, чтобы ты сидел рядом, — говорила она.

Он садился. Они молчали. Ветер дул с моря, волны били о камни. И в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

Однажды они стояли на пирсе. У Вэя в руках был бумажный кулёк с жареными креветками в тесте, которые Делла купила у лотка у входа. Она посмеялась, когда он взял одну, сказала, что он всё ещё ест как ребёнок.

Он не успел ответить. Сверху, почти беззвучно, на него спикировала чайка — серая, с хищным изгибом крыла. Когти скользнули по кульку, и он дёрнул рукой, но было поздно: птица уже выхватила креветку и унеслась в сторону моря, оставив его с пустыми пальцами и разорванным кульком.

Делла рассмеялась — звонко, от души, как будто не смеялась очень давно.

— И ты ещё говорил, что умеешь защищать, — сказала она, вытирая глаза. — От чайки не спас.

Вэй посмотрел на неё. На её смех, на её лицо, которое вдруг стало молодым и лёгким.

— Я просто не ожидал атаки с воздуха, — сказал он.

Она улыбнулась, подошла ближе, обернулась и поправила ему воротник. Просто так. Без повода. Он не отстранился. Она улыбнулась и пошла к машине.

Он не нарушал правил. Но чувствовал, что правила начинают меняться внутри него, когда она смотрит на него так, как смотрела тогда, на набережной.

Вэй всегда заранее предупреждал Квана, куда они направляются. Короткие сообщения, без лишних слов. Он знал, что машина охраны держится в двух кварталах, что за ними следят, но не мешают. Делла не замечала этого. Или делала вид, что не замечает.

Кван имел привычку постукивать пальцами по столу, когда думал. Чёрные рубашки всегда были свежими, даже в конце смены. На левом запястье у него был старый шрам — ровный, как след от ножа. Вэй заметил его в первый день, когда Кван протянул ему ключи.

У бармена в «Золотом лотосе» — дяди Ли — были мягкие руки и тяжёлые веки. Он никогда не улыбался, но глаза его смеялись. Он знал всё о каждом, кто входил в клуб: кто с кем, кто кому должен, кого лучше не трогать. Он не задавал вопросов Вэю. И Вэй не задавал ему вопросов.

А когда в клубе появлялся Линь — это чувствовали все. Он не говорил громко, не хлопал дверьми. Он просто входил, и воздух становился плотнее. Вэй видел его несколько раз до той встречи в кабинете. Видел, как он проходит через зал, как его провожают взглядами, как официанты замирают на секунду, когда он проходит мимо. Линь носил часы на правой руке — старые, с потёртым ремешком. И всегда смотрел на них в середине разговора, будто проверял, не слишком ли много времени он уделяет собеседнику.

Он возил её по городу, но в свободные часы искал другое. Он помнил адрес, который нашёл в вырезках. Кладбище было старым, на холме, за домами. Он потратил несколько дней, чтобы найти его среди переулков и бетонных стен.

Он нашёл могилу в тот день, когда Делла была занята в суде. Она стояла в тени старого дерева, с серой плитой и двумя именами. Тех, кого он не помнил. Тех, кого он никогда не знал.

Он остановился. Посмотрел на камень. На даты. На следы дождя на граните. И вдруг увидел цветы. Они были свежими. Кто-то принёс их недавно — может быть, сегодня утром.

Вэй опустился на корточки, посмотрел на стебли. Без записки. Без имени. Только цветы, которые кто-то оставил. Он оглянулся вокруг, но рядом никого не было.

Он стоял на коленях, глядя на могилу, и не знал, что чувствует. Горечь. Пустоту. Или странное облегчение от того, что кто-то помнит их не только он.