Андрей Марченко – Люди, дружившие со смертью (страница 26)

– Как ты?… – спрашивал Ади прокаженного, – Куда выбрался? По делам или…

– По делам…

– И много работодателей? – вступил в разговор я.

– Много. Настолько много, что я могу выбирать себе работу. Теперь мы двигались медленно. Ади и Бун шли пешком, в одной руке Ади держал уздечку, а второй обнимал за плечи прокаженного. Я ехал с наветренной стороны. Они вели разговор такой же неспешный, как их шаги. Вспоминали места, людей мне малоизвестных или неизвестных вовсе. И я не мог вмешаться даже если бы захотел. А я и не хотел. Общих знакомых у них было много. Но данью их образу жизни было то, что об одних знакомых было достоверно известно, что они погибли, о других уже много лет ни слуху ни духу. О третьих ходили слухи, но уж лучше, если б они так и были слухами-враками. Лишь мало кто завязывал с ремеслом, оседал на месте, вешал саблю над дверьми, жил под другим именем. Не совали нос в чужие дела, не пачкали других в свои проблемы Но и судьба последних была незавидна – их тревожили воспоминания, появлялись приятели из прошлого и с виду добропорядочные граждане прятали под перины баселарды и кортики.

– А народец-то в этих краях вымирает… – со злой насмешкой сказал Бун, – Кто от тоски да от пьяной горячки загнется, кого чужие убьют, кого свои же и придушат. Вторя разговору, будто верстовые столбы вдоль дороги мелькали могилы. В тех краях народ был торговым, переезжим, легким на подъем. Здесь бытовал обычай умершего не в своей постели, не на своей земле, хоронить там, где покойный стал таковым. Ну или сооружать могилу-пустышку – кенотаф. Разумеется, при условии, что у этой земли не было иного хозяина… Могил было много – у кого-то сердце не выдержало дороги. У кого конь пал в пургу, и нашли их только весной, чтоб рядышком и закопать. Иные умирали от рук грабителей, пытаясь защитить свое имущество. Как и торговля, грабеж здесь вошел в ремесло. Разве что с бандитов не брали налогов. Но меж тем, редко грабили до смерти – что толку с покойника? А если человечка живым оставить, да лошадку ему оставить, да медяков в кошельке оставить, глядишь, через год-другой можно его раскошелить опять… Умирали от старости, умирали, не успев родиться – и их жизненный путь отмечал холмик, да обелиск, или крест, или просто плита песчаника, с именем нацарапанным ножом – а иногда без пометок. Когда умер – непонятно, когда родился – неизвестно, имени его никто и не знал, а похоронили его такие же как и он. Иногда на могилах лежали цветы. Часто совсем несвежие, грубые, полевые, которые можно было нарвать на ближайшей поляне. Такие цветы быстро утрачивали свою свежесть, но, пережив полусмерть, надолго сохраняли свой вид. Кто их собирал? Вряд ли родичи умершего – иные могилы были без имен и неухоженные – цветы были единственным знаком внимания к ним. Я думаю, что подобное поклонение примеряла путника со смертью, и самому безродному человеку надо место для скорби. Ибо куда-то должны же ходить сироты – да хоть на могилу неизвестного солдата. Приятней думать, что твой отец – безымянный герой, нежели перелетная птица, коя бросила столько детей, что и сама не упомнит. А герой бы непременно вернулся бы к своему дитю, если бы не необходимость совершить еще один подвиг…

Нам навстречу попался рыцарь с эскортом. Сам рыцарь ехал впереди. Одет он был в исподнее, но в руке держал копье, к которому был приторочен штандарт. За ним следовали его спутники – слуга и оруженосец. За спиной последнего я увидел гриф лютни. Вероятно, он был трувером и герольдом. Процессию замыкал лошак, на которого был взвален рыцарский инвенторий – латы, щит, оружие… Я и Ади кивнули рыцарю. Тот гордо смерил нас взглядом, но здороваться не стал. Мы не стали спорить – я отлично понимал, что мы бы отделали эту богадельню даже не вспотев. Но с иной стороны нам за это не платили, и в этом не было необходимости.

– Здрасти… – прошипел Бун так тихо, что это расслышали только мы. Затем он резко сделал шаг в сторону слуги. То вздрогнул, но не побежал, а лишь сжался… Бун тихонько засмеялся. Когда мы разошлись достаточно далеко, он прокомментировал увиденное:

– Так и вся их армия – машет знаменами, а случись война – задница-то голая…

На привал мы остановились на окраине села. Обычно прокаженные обходили села стороной, лишь немного позвенев бубенцами в стороне, дабы жители вынесли на дорогу перед ним какой-то еды. Проказы боялись, после ухода прокаженного дорогой старались не пользоваться, но часто жадность побеждала, и прокаженным доставались помои. Разместились мы под огромным деревом ввиду деревни, не доехав до заборов с четверть версты. Неведомо как они узнали про нас, но на околице деревни нас ожидали крестьяне с кольями и косами наперевес. Ади оставил нас и пошел за провиантом. Он купил бутыль самогона, хлеба, сыра, зелени и кружок домашней колбасы.

– Тебе продали? – удивился я.

– Ну да. Я платил серебром – а ведь нет чище его металла… И потом, они узнали меня и решили, что смерть боится меня до смерти.

– А прокаженный?

– Ты разве не знаешь что палачам, равно как святым и особам королевской крови дозволено общаться с прокаженными… Тем более, если прокаженный – сам палач. Они рассмеялись. Смех у них тоже был похожий, тихий. Так обычно смеются люди, привыкшие подавлять рефлексы, жить незаметно. И мы пировали почти целый день, лишь переползая в тень, когда она убегала от нас. Народец из села сперва почти весь собирался на околице, а затем разошелся по делам. Остались только дежурные, которые тут же разожгли костры. Не знаю, что они в них бросали, но те давали столько копоти, что ветер, дующий как раз между нами и деревней, иногда просто скрывал дома. Я не прикасался к Буну, хотя алкоголь съел почти всю мою осторожность. Но Ади спокойно болтал, чокался, произносил тосты. Как оказалось, знали они друг друга давно. Общих привычек у них было много – сперва я думал, что это издержки их работы, но потом оказалось, что Бун одно время был наставником Реннера.

– Сколько тебе осталось? – спросил меж тем Ади.

– Лет пять… Я не сразу понял, что они говорят о смерти Буна. Они слишком долго ходили рядом со смертью, что не боялись и своей собственной. Самогон и солнце сделали свое дело, я задремал, забылся. Не снилось мне ничего, да и дремал я недолго. То, что я спал, осталось незамеченным для моих спутников – они продолжали что-то оживленно обсуждать. Я прислушался – говорили то ли о последнем, то ли о предпоследнем заказе Буна. Тогда он убил дракона.

– … Прислали гонца, говорят, мол, животина благородная нехорошо ее травить, или там по подлому из баллисты шарахнуть. Надобна ордалия один на один… Хотя, думаю, тут слукавили – думали, если он меня сожрет, то издохнет от лепры… Как тебе мысль – прокаженный дракон?… Оба засмеялись.

– Причем, говорят, пришли ко мне первому. Ну я собрал манатки и в дорогу… Запросил, к слову, немного, но потребовал себе голову дракона. На этом заспорили. Только я сказал, а что будет, если я во время боя ему черепушку распанахаю? Припугнул, значит… Ну они согласились – там еще сочинили невесть, чего, мол дракон как есть треглавый… Был бы трехглавым – так, убить, верно, полегче. Три головы – в три разные стороны тянут, а ты с четвертой ему в задницу!… Мдя… Значит, я пошел на дракона. В первый день выпил для храбрости одну, другую, третью… Ну напился вдрызг и тут же заснул. Бун задумался, что-то припоминая.

– Короче, убил я его. Или ее… Высотой, может полторы сажени, что длинный – это да. Особенно хвост. Огнем не пыхал, врать не буду…

– И как ты его убил?

– В лес заманил, да меж ребер мечом ткнул… Оно, знаешь, все говорят: мудрый, мудрый, а ума у него не больше чем у жабы. Но устал сильно, а тут еще дождь начался, похмелье, значится… Опять же на погоду зуб разнылся. Так я завалился спать, укрывшись драконьим крылом. Туша большая, остывает медленно, но к утру закоченело, я задубел просто, простыл, потом три дня в местном замке самогоном лечился… А после столько же – от похмелья…

– И чего ты на дракона поперся? А если б сжег?

– Но не сжег же?… Мне голова была нужна, ну и кровь я слил. Один знакомый чародей сказал, что попробует сделать лекарство от болезни. Хотя, думаю, врет… Он рассмеялся, и в его смехе слышалась печаль.

– Да ладно тебе, Бун… – начал было успокаивать его Ади, – медицина ушла далеко вперед…

– Угу… Народ мрет от болезней, о которых лет двадцать назад никто и не слыхивал. Я так думаю, мне поможет только одно лекарство. То, что за могильной плитой. Ибо всем известны целебные свойства могилы, особенно в лечении горбунов… Солнце закатилось за лес. Долго светило из-за него, потом наступила ночь. Костер у нас уже горел. Но весь самогон мы уже выпили, а все слова были сказаны. В костер перестали подбрасывать щепки и мы заснули прямо там, где и сидели.

Первое, что я увидел, когда проснулся, была клеверинка. По ней карабкалась букашка. Я подумал, что в этом есть что-то не то. Закрыл глаза, подождал пока сердце сделает пять ударов… И открыл глаза снова. Ощущение неправильности не пропало. Я снял букашку и осмотрел ее – она была самой обыкновенной – шесть лапок, броня, усики. Я дыхнул на нее. Она обиделась, выпустила крылышки и улетела. Мне стало немного завидно. Меж тем, в ней все было нормально. Значит, что-то не так было в клевере. Я сорвал его. В голове отчего-то пронеслось: если бы у цветов был бы разум, то клевер, вероятно, стал бы наимудрейшим. Почему? Я и сам не знал… Не знал я и отчего говорили, будто четырехлистный клевер приносит счастье. Я не видел такого никогда – однажды я перелопатил полпуда клевера, но так и не нашел подобного. Потом я понял – удачи мне тогда хватало. Я запросто мог обойтись и без клевера, тем паче, что подков у меня было предостаточно – четыре на каждой ноге коня… Но у сорванного клевера одна клеверинка была в два листа. Я осмотрел кустик повнимательней – третий лепесток не был сорван. Он не вырос изначально. Что он мне предвещал? Неудачу? Смерть? Чью? Кстати, о смерти…