Андрей Максимов – Песталоцци. Воспитатель человечества (страница 43)
В Бургдорфе и более того — в Ивердоне наш герой перестал восприниматься, как некий изгой, странный, полусумасшедший человек. Он превратился в серьезного авторитета в области педагогики. Его ученики и просто люди, приезжающие посмотреть, как он работает, распространяли его метод, а главное — его отношение к детям, к образованию человека.
Как выглядел в те годы Песталоцци — признанный педагог и именитый писатель?
Один из учеников так описывал своего учителя: «Представьте себе человека, очень некрасивого, с взъерошенными волосами, с лицом, изрытым оспой и покрытым веснушками, всегда без галстука, в панталонах, плохо застегнутых и сползающих на чулки, которые, в свою очередь, спускались на толстые башмаки, с подпрыгивающей нервной походкой, с глазами, которые то расширялись, как бы бросая молнии, то закрывались, чтобы предаться внутреннему созерцанию, с чертами лица, выражающими то глубокую печаль, то полное неги блаженство, с речью медленною или стремительною, нежною и мелодичною или гремящую как гром; вот каким был тот, кого мы называли своим „отцом Песталоцци“»[139].
Эксцентричный, странный, ни на кого не похожий. Отдельный человек, которого ученики называют не иначе как «отец».
Когда у человека ничего не получается, мы говорим: «Он — сумасшедший» с долей презрения. Когда результат налицо, интонация меняется: мы говорим: «Он — сумасшедший» весьма уважительно, имея в виду, что гений имеет право на странности.
Взрослые начали уважать странности гения. Известны случаи, когда посетители Ивердона ходили за Песталоцци, записывая за ним буквально каждое слово.
Понятно, что дети такого «сумасшедшего» обожали. Им казалось, что учитель всегда с ними играет. Он был, по сути, такой же, как они. Или, сказать точнее, такой же, какими они хотели быть. Всегда готовый к озорству, странностям, нелепостям, но при этом — мудрый и справедливый.
Каким только странностям не придавался наш герой! Например, новогоднюю речь 1817 года он произносит… над гробом, приготовленным для себя. После этой речи Песталоцци прожил еще целых десять лет…
«Уже седой, я был все еще ребенком»[140], — признавался он.
И это абсолютно справедливо.
Как же была устроена жизнь в Ивердонском институте?
Подъем и зимой и летом в половине шестого утра. В шесть часов — молитва, уроки Закона Божьего. И только после этого умывание и завтрак. Умывание было организовано на улице в любую погоду. Это тоже — часть системы: день должен был начинаться со встречи с Богом и с Природой.
С семи до двенадцати — уроки. Пять часов. Детям до одиннадцати лет полагалось ежедневно делать физические упражнения, чтобы выплеснуть свою энергию. Дети постарше тоже занимались физкультурой, но не ежедневно: обучение отнимало у них больше времени.
В двенадцать часов — обед. Ели не торопясь, как положено. На обед отводилось аж полтора часа.
От половины второго до половины четвертого — снова уроки.
Следующий час — до половины пятого — воспитанники проводили на плацу у озера, в разных играх. Это были просто «развлекательные истории». Говоря современным языком, дети «балдели».
Песталоцци считал: игры на природе, общение с природой воспитывают сами по себе. Но при этом каждый педагог был обязан отвечать на любой вопрос ученика. Здесь нельзя «отмахиваться» от детей, потому что именно они — самые главные люди в Ивердоне.
Следующие полчаса — полдник, за которым снова следовали занятия до восьми вечера.
В восемь — вечерняя молитва и ужин.
В девять — сон.
Все это время учителя — рядом со своими учениками. У Песталоцци — единственного — была отдельная комната. Всего одна, которую он делил с женой. Остальные педагоги жили вместе с учениками.
Поздние исследователи любили пенять Песталоцци за то, что он лишал учителей личной жизни и даже личного пространства. Но это был принцип коммуны, в которой учителя и ученики оставались неразлучными, как сейчас бы сказали, 24/7. То есть всегда.
Ровно так же жили и сам Песталоцци, и его жена — помощница во всех его делах. Его принцип: жизнь учителя — это его ученики. Больше никакой жизни не положено: такая профессия или, если угодно — служение.
Итак, суммируем: десять часов на занятия и восемь — на сон.
Правда, заметим, никаких домашних заданий. Песталоцци, как позже и великий русский педагог Константин Ушинский, был категорическим противником занятий детей вне класса без контроля учителя.
Десять часов — это много, не так ли?
Вопрос в том, как проходят эти часы.
В Ивердоне Песталоцци, разумеется, не забывал своего главного принципа: если ребенку на уроке скучно, виноват учитель. Такие учителя в Ивердоне не задерживались. Если ребенку не интересно, то обучение теряет всякий смысл: скучающий ученик не в состоянии получить никакой информации.
Получается, что десять часов учебы — это время, когда дети занимаются самым интересным делом на свете: познанием мира и самих себя.
Нельзя сказать, что на уроках Песталоцци никто ничего не зубрил. Зубрили и еще как! Песталоцци считал, что таким образом тренирует у детей память.
Но это не считалось главным. Главное, начиная с самого раннего возраста, развивать ум, сообразительность.
Вот, например, какие вопросы задавались на уроках в Ивердонском институте.
Вы знаете ответы? Я — нет.
Ответы такие:
Разве не интересно на уроке размышлять об этом?
И вот — опять же! — соединение обучения и воспитания.
Это ведь не просто вопросы на сообразительность. Получив ответ, ребенок невольно рисует картину мира. Открывает мир. Открывает себя.
Можно ли определить нечто самое основное в подходе Песталоцци к своим ученикам в Ивердоне?
Ответ прост: Песталоцци любил детей.
Красивые и, увы, мало что значащие слова.
В своей практической работе я провел, наверное, сотни разговоров с родителями, которые приходили ко мне за помощью: потерян контакт с детьми, как помочь его наладить? Они рассказывали мне ужасные, подчас трагические истории взаимного непонимания, однако все как один утверждали: «Мы любим своих детей».
Так что же означают эти привычные слова?
На мой взгляд, любить ребенка — значит уметь ставить себя на его место. И когда ругаешь его за двойки. И когда отнимаешь гаджет. И когда кормишь не вкусной, зато полезной едой…
А для этого надо видеть в ребенке человека. Самостоятельную личность.
«Мать, твой ребенок — человек!»[141] — в каком-то даже отчаянии кричит Песталоцци на страницах своей «Книги матерей…».
Это, если угодно, главный принцип работы Ивердонского института: ребенок — это личность, это человек.
Сначала утешь, а потом уже разбирайся, почему плачет. Человек нуждается в первую очередь в сострадании.
Поэтому так важно строить учебный процесс не на приказах: учитель дал задание — ученик выполнил — учитель оценил, но на разговорах, беседах. Если ты видишь в человеке человека, то общение с ним — процесс естественный, вне зависимости от его возраста.
Песталоцци требовал от учителей: урок не должен превращаться в лекцию! Ученики должны захотеть задавать вопросы, спорить между собой и, разумеется, с учителем. В споре, может, и не рождается истина, но совершенно точно развивается ум.
Как добиться такой прекрасной картины?
Как можно меньше читать лекций и как можно больше задавать ученикам вопросов. Провоцировать их на спор и на разговор.
Один из любимейших вопросов самого Песталоцци все про ту же воду: «Что есть вода?»
Тут же следует ответ: «Жидкость!»
Но ведь она и лед, и пар, и снег, и дождь… Как же быть?
Вода — явление природы.
А что такое природа? И вне нас и внутри. Поговорим об этом. О том, например, как вы ощущаете в самом себе своих папу и маму. Как природа ребенка создается природой предыдущих поколений?
Этот метод образования, как мы уже говорили, сам Песталоцци называл элементарным. Не потому, что он прост, а потому, что в его основе лежит познание самых простых,
Человек только тогда становится истинной личностью, когда умеет познавать самого себя, — вывод принципиальнейший для системы Песталоцци и для него самого.
Мы уже упоминали о примечательной статье нашего героя «Метод». Основные мысли этой работы, имеющей подзаголовок «Памятная записка Песталоцци», легли в основу обучения в Ивердонском институте.
Песталоцци исходил из того, что любое обучение начинается с изучения человеком самого себя. Помочь в этом он призывал в первую очередь матерей, которые начинают учить любого человека раньше других. Этого требовал и от педагогов своего института.
(Хотя бы в скобках, но не могу не заметить, что такой подход напрочь забыт современной педагогической и наукой, и практикой. А между тем без уроков самопознания уроки познания всего остального даются с большим трудом.)