Андрей Максимов – Песталоцци. Воспитатель человечества (страница 32)
Он по-прежнему готовит людей для бедной жизни, давая им такие навыки и такие знания, которые помогут прожить нелегкую жизнь. В этом смысле революция не подействовала на нашего героя: он не верил в то, что бедняки смогут изменить свое положение. Значит, надо помочь им прожить ту жизнь, какая у них есть.
Как строилась жизнь в Станце?
Ложились рано — в девять часов. Песталоцци часто засиживался допоздна — писал. Расписание его жизни во всех созданных им учреждениях было одно и то же: он позже всех ложился и раньше всех вставал. С 6 и до 8 утра шли учебные занятия, затем до четырех дня — работа, с часовым перерывом на обед. После этого до восьми вечера — снова учеба.
Какого-то специального времени на отдых не предполагалось. Позже, в других своих школах Песталоцци выделял часы для активных занятий на воздухе. В Станце для этого времени не было.
Принцип его обучения всегда был таков: любые занятия — будь то обучение ремеслам или наукам — должны проходить интересно, весело, чтобы ученики радовались тому, что получают новые знания. В этом случае отдыхом для них будет просто перемена занятий.
По сравнению с другими школами его времени программа в Станце была расширена. Здесь преподавали уроки чтения и письма, гимнастику, пение и, разумеется, любимое нашим героем природоведение.
Самое большое количество учеников, которое было в Станце, — восемьдесят человек. Как мог один человек справиться с такой ордой? Как один учитель был в состоянии дать им знания?
Песталоцци объясняет: «Дети обучали детей. <…> Так как у меня не было сотрудников-учителей, я сажал более способного ребенка между двумя менее способными, он обнимал их, говорил им то, что знал, а они учились повторять за ним то, чего не знали. Они сидели рядом, искренно любя друг друга. Радость и участие одушевляли их, а обоюдно пробудившиеся в них внутренние силы вели их вперед в такой степени, в какой это только могло сделать взаимное обучение»[97].
Песталоцци в приюте в Станце. Гравюра И. С. Хеги.
Песталоцци среди детей-сирот в Станце.
Из детской среды сами по себе выделяются, скажем, те, кто хочет помогать учителю, и те, кому интересно помогать экономке готовить обед. Так работает принцип природосоответствия. Природа одного ребенка возбуждает его интерес к одному предмету, другого — к другому. Потом они делятся знаниями.
Это, конечно, не атмосфера школы, но атмосфера семьи, где дети хотят быть похожими на отца. Что делает отец? Делится своими знаниями. Значит, и мы будем стараться делать то же самое. Тоже ведь удивительное изобретение Песталоцци: когда знающий ученик делится знаниями с незнающим.
Однако сколько раз мы видели в фильмах и читали в книгах про школу всякие истории, где отличник пытается учить двоечника, и это только лишь порождает конфликты. Но у Песталоцци взаимопомощь и взаимообучение не порождали проблем, а, наоборот, создавали атмосферу дома, где старший брат помогает младшему.
Почему так?
Во-первых, принципиально важен пример учителя. Песталоцци учил радостно и никогда не обвинял учеников в лености, тупости и во всем том, в чем, в принципе, учителя любят обвинять своих учеников. Учил свободно, не демонстрируя своей власти. Дети брали пример с того, кого уважали и любили.
Во-вторых, ученики в Станце просто не знали, что знания могут быть поводом для хвастовства, им было ясно иное: если ты будешь делиться тем, что знаешь — тебя будут уважать. Исходили из этой логики.
Вот слова Песталоцци, которые, будь моя воля, я бы повесил в каждой школе мира, чтобы учителя не забывали: «Ребенок хочет всего, что он охотно делает. Он хочет всего, что делает ему честь. Он хочет всего, что вызывает в нем большие ожидания. Он хочет всего, что вызывает в нем силы, что заставляет его сказать: „Я могу это сделать“»[98].
Значит, задача учителя не заставить, а возбудить интерес ученика. Он легко возбуждается, если учителю самому интересно то, о чем он рассказывает.
Элементарное воспитание по Песталоцци, напомню, — это не когда педагог заставляет учить абзацы, цифры и прочее. А когда рассказывает о том, как устроен мир и отношения между людьми, — то есть обо всем том, что его самого интересует и с чем ученики сталкиваются каждый день в реальной жизни.
На своих лекциях и личных консультациях я всегда советую родителям идти к детям не с ответами, а с вопросами. Не надо, скажем, требовать: «Иди делай уроки!», куда лучше спросить: «Ты понимаешь, что будет, если ты не сделаешь уроки?» Не надо кричать: «Надень шапку!», куда лучше поинтересоваться: «Ты понимаешь, что случится, если ты шапку не наденешь?»
Почему это важно? Потому что родительские приказы отключают ум ребенка. А вопросы, наоборот, включают, учат маленького человека совершать собственный выбор и, соответственно, отвечать за него.
Только начав изучать биографию и наследие Песталоцци, я выяснил, что он делал ровно то же самое.
Например, когда его обнимали дети, называя при этом отцом, он вдруг спрашивал: «А можно ли лицемерить перед отцом?», «Правильно ли целовать меня, а за моей спиной делать то, что меня огорчит?»
Или, когда речь заходила о бедствиях страны, а кто-то продолжал веселиться, Песталоцци спрашивал: «Разве не добр Бог, подаривший нам сострадание?»
Так, вместе с образованием, происходило воспитание. Ненароком. Ненавязчиво. Без насилия.
В Станце еще и потому не отводилось время на отдых, что Песталоцци боялся предоставлять этих сорванцов самим себе. Он так выстроил жизнь в доме, что все дети время были чем-нибудь заняты.
Великий педагог прекрасно понимал: для ребенка выпасть из общего коллектива — беда. Когда все живут «так», вдруг начать жить «сяк» — невозможно и страшно. И, скажем, если все занимаются делом, ты не сможешь валяться на кровати.
Вот это, конечно, удивительно сочетается: с одной стороны, воспитание коллектива, а с другой — повышенный интерес к индивидуальности каждого ученика.
Картина вырисовывается весьма идиллическая. На самом деле, Песталоцци, разумеется, и сердился, и злился. И даже применял телесные наказания. Он мог дать ребенку подзатыльник, тот улетал в другой конец коридора, Песталоцци бежал к нему, падал на колени и начинал просить прощения. Такое тоже бывало.
Главный страх, даже ужас наказания для маленького человека состоит ведь не в его строгости, а в его несправедливости. Ребенок прекрасно понимает: отец имеет право его наказывать. Более того, сам факт наказания для ребенка есть свидетельство того, что им занимаются, о нем думают, и даже, если угодно, о нем заботятся. Маленького человека оскорбляет, когда его наказывают ни за что или непонятно за что. Именно в этом случае в нем растет ощущение несправедливости мира.
Песталоцци всегда объяснял причину наказания. И никогда не стеснялся просить прощения. Человек невероятно эмоциональный, он мог, сорвавшись, дать пощечину, а уже через минуту целовать ребенку руки.
«Ни одно из моих наказаний не вызывало упрямства, — вспоминал наш герой, — ах, они радовались, когда я, спустя некоторое время, протягивал им руку и снова целовал их»[99].
Тут ведь вот какое дело… Дети, пожалуй, могут простить все, кроме фальши, а вот этого у их отца-педагога не было вовсе. Чтобы он ни делал — делал искренне.
Поэтому, когда однажды Песталоцци спросил детей: «Дети, как вы считаете: могу ли я избавить вас от всего плохого, что есть в вас, без пощечин и наказаний?» — все дружно попросили сохранить наказания.
Поскольку в самом факте наказания не было ничего оскорбительного, оно превращалось в игру. Игру, которая явно приносила пользу.
Дети были трудные, многие — сломленные. У большинства из них не было опыта доброго отношения к себе. Они не ждали от мира ласки и справедливости. И, понятно, сразу поверить в них не могли.
«Дети не очень-то легко верили в мою любовь»[100], — позже признается Песталоцци.
К тому же у некоторых детей были родители, и те не всегда принимали методы Песталоцци. Даже сам вид взлохмаченного, вечно бегущего, эмоционального педагога не вызывал доверия. Эти люди легко могли бы простить учителю пьянство — к этому привыкли, но то, что их дети хохочут на уроках, — вызывало подозрение. То, что они с восторгом (а не со скукой) рассказывают о занятиях — не только подозрение, но еще и ревность.
А когда они стали говорить матерям, что в приюте им живется лучше, чем дома, и просили не забирать их на ночь домой, — это вызывало нешуточный гнев.
Некоторых из приюта забирали, и они, плача, уходили.
Смиряя гордыню (что давалось ему очень тяжело), Песталоцци объяснялся, даже просил у родителей прощения неизвестно за что. Ему было важно, чтобы дети не уходили. Он был уверен: раскрывая их природу, не только поможет им получить знания, но и ощутить свою жизненную силу, столь необходимую в той нелегкой жизни, которая им предстоит.
Не обращая внимания на родительские вздохи, на недоверие детей, он снова и снова пытался завоевать их любовь и доверие… чем? А тем, что у него было — любовью. Любовью, которая превращала его из воспитателя в отца. Отца восьмидесяти детей.
Сначала обними плачущего, а уж после выясняй, от чего он рыдает…
Конечно, всему можно — и нужно — учиться у нашего героя. Но вот эта нежность, любовь… Откуда берется? Как остается в сердце человека, несмотря и вопреки?