Андрей Лисьев – За каждый метр (страница 20)

– Страшно воевать?

– Я никого из прямоходящих не боюсь!

– Я не про тебя, – Проза решает, что можно перейти на «ты», – про людей.

– Страшно – сборы, заход на позицию – страшно. В окопе уже не страшно. Страшно из окопа подняться в атаку. Живешь в нем, живешь, каждый камушек и каждую хвоинку знаешь. А надо встать и пойти. И вот в этот первый момент – очень страшно. Вдруг первой пулей тебя и уронят?! А как встал и пошел – всё! Страха нет!

К ним подходит бородач с рацией и обращается к Прозе:

– За вами машина пришла, отец Пересвет отвезет на КП.

– Привет им, – хмурится Тихий.

Проза замечает, что настроение сибирского чеченца внезапно упало, и медлит, не выпускает его руку из ладони:

– Что не так?

– Инструктором меня к ним забирают, во второй батальон. А взвод – того… Растащат.

Тихий выдергивает руку и отворачивается.

Направляясь к машине, Проза вдруг понимает, кем был бородач – старший на полигоне. Это ж сын Сани Абхаза – Ваня! А пообщаться не успел!

Отец Пересвет сворачивает с шоссе на проселочную дорогу. Щетки стирают с лобового стекла последние капли весеннего дождя. Солнце пробивается сквозь тучи, и впереди в поле вонзается радуга. Проза рассуждает:

– Выстрелить в человека – одно, а зарезать его ножом – совсем другое. Далеко не каждый может стать убийцей. Вот он, враг, живой, здоровый, ветер его волосы на голове лохматит. Его мать когда-то гладила по этой голове. Такой же, как ты, человек. Любил, работал, планы строил. Но сейчас целится в тебя. Американцы давно поняли, что не каждый может человека убить, и стараются вести войну удаленно, на дистанции. Чтобы военнослужащий, выпускающий ракету, просто нажимал кнопку и не видел за целью человеческую судьбу.

Пикап батюшки въезжает капотом в радугу.

– Да ладно! Так не бывает, – удивляется Проза.

– Убийство неестественно для человеческой природы, – говорит отец Пересвет. – Человек, который совершает убийство и не испытывает терзаний при этом, который «просто обрабатывает цели», вошел в состояние регрессии.

Проза вопросительно поднимает брови, но отец Пересвет за рулем – и реакции собеседника не замечает.

– При пересечении черты, положенной Творцом, человек перенапрягается и уходит либо вверх, либо вниз. Вверх – преодолевает напряжение в покаянии и молитве, в очищении совести. Вниз – понижается уровень сознания, человек становится циничным, черствым.

– Черствость – это разве плохо? В моем понимании черствость – как броня.

– Черствость есть потеря чувствительности. А потеряв чувствительность, человек рискует не заметить в жизни что-то важное. Совесть – это ведь не только нравственность, она помогает осмыслить жизнь, помогает сложить в цельную картину тысячи сигналов.

Дорога делает петлю по полю, и машина пересекает второй конец радуги.

– Первый раз такое, – восхищается отец Пересвет.

– Вот и я говорю: не бывает.

– Чудо Божие, хороший знак. – Отец Пересвет направляет машину в лес.

Глава 8

Из «мешка»

Командир взвода связи Косач оглядывает лес. Первая рота почти окружена, вторую отсекают огнем, не дают прийти на помощь. С Косачом связист Антон и казах-сапер Аслан. Они лежат в прогалине в полосе наступления первого батальона. Первый батальон «стерся», как сказал Аляска, второй вообще не выступил. «Хрень, – думает Косач, – с первой ротой нет связи».

– Ну что? Пошли! – командует Косач Аслану.

Щеки сапера перемазаны грязью, седая щетина кажется изморозью. Аслан сплевывает и, встав на четвереньки, вытягивает вперед щуп миноискателя. Косач подбирает длинную палку – ветку с обломанными сучками, листья на ней этой весной вырасти не успели, но палка крепкая, и ползет следом. В правой руке у Косача чемодан ретранслятора. Замыкает группу Антон, который волочит за собой мебельный щит полтора на полтора метра.

За тридцать метров движения сапер успевает снять три противопехотные мины и замирает, жестом требует у Косача палку. «Пригодилась-таки», – радуется командир взвода связи. Рука у Аслана твердая. С первого раза он поддевает кончиком палки «лепесток», и мина взрывается пыльным хлопком, еле слышным среди стрелкового боя. Довольный собой сапер возвращает палку. Косач двумя пальцами указывает на упавшую в десяти метрах сосну. Та упала в сторону украинцев, вывернув огромный пласт грунта. Едва Косач припадает к земле, чтобы ползти дальше, над его спиной, чуть не срывая разгрузку, со свистом проносится снаряд и взрывается в десяти метрах. Оглушенные десантники лежат ничком. Звон в ушах, вокруг падают комья земли и сосновые сучья. Затем следуют два взрыва – это детонируют потревоженные танковым снарядом мины, новые порции осколков и земли сыплются сверху.

– Все целы? – Косач не слышит своего голоса и понимает, что ответа не будет. – Вперед!

Через пять минут группа Косача ползком достигает корневища сосны. Все целы. Аслан за это время успевает снять одну мину и взорвать «лепесток». Вдвоем с Антоном Косач копает укрытие так, чтобы его не было видно со стороны противника, затем они монтируют мебельный щит, который Аслан энергично забрасывает землей. Если сверху глянет коптер, то оператор увидит, что у корневища упавшей сосны просто добавилась еще одна лапа.

Косач включает ретранслятор. Стрельба усиливается, глухо хлопает подствольный гранатомет, потом еще один. Втроем они сидят, прижавшись спинами к корневищу сосны, и не шевелятся. Все напряжены, готовы к бою. Аслан высматривает метки, которыми обозначил проход, видны ли они отсюда? А Косач с грустью думает, что выполнил поставленную задачу. У полуокруженного первого батальона теперь есть связь, и командиры выведут из «огненного мешка» уцелевших десантников, «трехсотых» эвакуируют, может, даже вынесут «двухсотых». Вот только Косач со своей группой оказался на нейтралке.

Антон смотрит куда-то вверх. «Ах да, я про него рассказывал Прозе, – вспоминает Косач. – Камеры высматривает на стволах?»

– Если «немцы» решат отбить опорник, мы в жопе? – спрашивает Антон.

– Нет, – неуверенно отвечает Косач, безделье его угнетает. – «Немцы» никогда не отбивают обратно свои опорники, а если отбивают, то копают рядом новый.

– Почему?

Но связисту отвечает Аслан:

– Потому что мы их минируем. Обычно.

– Стемнеет, ползем назад, – говорит Косач.

Третья рота закрепляется в 79-м опорнике, захваченном первой ротой. Бойцы копают новые ответвления в сторону врага. Первая рота ушла вперед. В ста метрах в лесу гремит стрелковый бой за 80-й опорник. Замполит Пустельга с пятью бойцами третьей роты выгружает из уазика цинки с патронами и ящик гранат. Вшестером они перепрыгивают через траншею. Мелькают лопаты. Пустельга успевает заметить труп с ярко-зеленой изолентой на ноге. Убитый «укроп» лежит ничком. Правой замполит держит ручку ящика, левой прижимает к разгрузке рацию. Доставить бопасы первой роте, оценить, кого из отказавшихся уйти с передка «трехсотых» следует отправить в тыл – вот задача подполковника Пустельги. Связи с Аляской нет.

Пули со звоном впиваются в мерзлые сосновые стволы. А когда попадают в песок под ногами, звуков не слышно, лишь фонтанчики вскипают.

«Траншеи по щиколотку! – замечает Пустельга. – Это ловушка!»

Он не успевает ничего сказать – пулеметная очередь чертит дорожку по хвойному пригорку перед ними, и шестеро десантников падают на землю, укрываются за соснами, срывают со спин автоматы.

Все пятеро – из мобилизованных, их имен Пустельга не помнит. Но не струсил никто. Все одинаковым цепким взглядом изучают 80-й опорник впереди. Там же первая рота, почему с той стороны такой плотный огонь?

Из траншеи выбираются раненые. Каждого тяжелого сопровождают двое легких. «Вполне могли бы продолжать бой», – сердится Пустельга, но молчит. Он прислушивается. Справа опорник кроют из минометов, с левого фланга бьет танк. Внимание! Шелест над головой. Пакет «Града» ложится аккурат среди окопов первого батальона, откуда они начинали атаку. Отсекают. Отсекают для чего?

– Пустельга! Я – Аляска, прием!

– Аляска, я – Пустельга, да!

– Пустельга! Придется покомбатить, – слышит замполит в рации, прежде чем, пошипев минуту, связь отваливается.

«А что с комбатом? Уже полдень, если РЭБа нет, мы у «немецких» коптеров как на ладони».

– Отходим! – приказывает Пустельга, и пятеро мобиков, так и не выстрелив ни разу, с заметным облегчением подхватывают цинки и бегут обратно к опорнику с третьей ротой.

Они догоняют раненых: двое несут третьего, раненного в спину.

У следующей тройки – аналогичная картина. Преобладают ранения в спину. Это как? Хромающий передний боец оборачивается к замполиту и кривится:

– «Огненный мешок»!

«Грамотные!» – не успевает выругаться Пустельга, он видит медика, склонившегося над кем-то в окопе.

В комбата—1 попали две пули: первая ударилась в бронежилет и опрокинула навзничь, вторая вошла под броник снизу и пронзила печень.

– Больно. Очень больно, – говорит комбат и замолкает навсегда.

Из-за поворота траншеи появляется командир первого взвода третьей роты Гимнаст. Это бывший связист, знакомый Пустельге еще по Херсону, недавно получил лейтенантские погоны.

– Принял батальон, – не здороваясь, заявляет Пустельга.

Гимнаст кивает, зубами стаскивает зимнюю тактическую перчатку и протягивает смартфон замполиту:

– Вот здесь движение, – он указывает на лес слева от 79-го и 80-го опорников, – туда только что минами клали, и вот.