Андрей Лисьев – Никто кроме нас (страница 8)
Упал на живот, когда оперся ладонью на банку тушенки. Банка крутанулась!
Есть не хочу!
Обе ноги сочились кровью, Леонид полз попластунски, не обращая внимания на боль. Света он не видел.
Ориентируясь «на автомате», он пролез в башню, наткнулся на бронещит, нашел оба сидения и улегся на прежнее место.
Нет!
Леонид сел и долго тер ладонями глаза. Сквозь марево близкого беспамятства он разглядел щит и водрузил его вертикально на прежнее место, прикрылся. Нашел бочонок, лег на спину и водрузил на него сломанную ногу.
Не спать!
– Пацаны! Теперь ваша очередь! Я свою работу сделал!
Первый ВОГ упал на крышу БМП, взорвался, следом – второй. Третий влетел в башню и едва не оглушил Леонида. Норм! Осколки посекли бронещит.
Начинался новый день, и Леонид встречал его с довольной улыбкой.
Взрывы сбросников взбодрили его. Он разорвал стяжку и попил воды. Воды оставалось совсем немного.
Но наши видели подрывы мин? С этой мыслью Леонид потерял сознание.
* * *
Часы показывали 19:12, когда мимо «бэхи – бастиона Леонида» с ревом пронеслось чтото очень большое, тяжелое.
Наши! Атака «посерому»? Снаружи, удаляясь, затарахтели автоматические пушки, затем вдали застучали автоматы. Хлопков гранат Леонид не слышал. Если наши брали тот опорник, где утром я расчистил проход, то я и не должен слышать гранат!
Спустя вечность Леонид услышал рев квадроцикла. Он изо всех сил закричал, но удивился слабости собственного голоса. Это был скорее стон, тонкий и угасающий.
Боже!
Квадроцикл удалялся.
Леонид сел, обеими руками отбросил бронещит.
Проход в башню и дальше в десантное отделение светился. Тоннель? Откуда свет?
Леонид ощутил облегчение и уверенность в себе.
Свет манил.
Леонид пополз к выходу.
Добрался до кормового люка, перевернулся ногами вперед, и сел. Обтер тыльной стороной ладони испарину. Ладонь была мертвеннобелой.
Неподалеку гремел бой. Стрельба затихала. Сейчас поедут обратно и меня найдут! Снова послышался рев квадрика…
– Аааа!
Слишком тихо!
Квадроцикл снизил скорость в низине, заметались фонарики. Фугаса нашли.
– Господи, дай мне сил!
Леонид вскочил и запрыгал на левой, посеченной осколками ноге. Ему показалось, что он узнал силуэты товарищей:
– Змей! Джеки!
Не удержался, упал, покатился с воплем боли по траве.
Через минуту его уже обтирали, бинтовали, поздравляли, кололи промедол. «На тебя скинули сорок сбросников! Мы считали!» Леонид чтото бормотал в ответ, захлебываясь от радости: «Опорник взяли? Взяли! А я жив! Жив! Господи! Спасибо Тебе!»
Андрей Лисьев. Теперь ты в строю
Деревня под Бериславом. Ты стоишь в очереди у ларька в ожидании хлеба. Хлеб уже привезли, но еще не выложили, лишь аромат свежей выпечки разносится над пыльными акациями и армейской колонной, ожидающей переправу.
И ты, весь такой седой и ироничный, изучаешь лица людей. Две мамашки с симпатичными взрослыми дочками гуляли и завернули сюда. Ты радуешься, что женщины перестали кутаться в жару. Видать, привыкли к военным. Две старухи – одна плотная, вторая сухая, обе в косынках осуждающе теребят взглядами девочку лет четырнадцати, вставшую в очередь с чупачупсом во рту. Неряшливо одетый старик опирается на палку и красными слезящимися глазами изучает стартовую ступень «панциря», что рыжеет в траве. Все молчат. А ты думаешь о том, как быстро люди привыкают к танку на своей улице.
В глазах женщин – настороженность. Еще недавно они были нимфами и грациями, женами и мамами, принцессамидочками. И вот уже полгода женщины живут с пониманием: никто не защитит, ни муж, ни отец, ни брат. Нет государства. Нет эмансипации, феминизма. Всё испарилось. Есть только одетые в потное хаки мужики с контуженными глазами, «только что с передка». В глазах женщин, и молодых, и старых, общее невысказанное понимание: здесь они – добыча. Как тысячи лет до сих пор. Усталые «вежливые люди» оскотиниться на войне не успели и девушек не трогают – хлеба бы купить. Но женщинам неуютно.
Над ГЭС изза Днепра тонко взвивается звук сирены – воздушная тревога. Очередь не реагирует. Техника приходит в движение, лязгают гусеницы. Колонна рассредоточивается.
В голубом небе друг за другом лопаются белые шарики, это «панцири» сбивают HIMARSы. За вспышкой над головой следуют два разрыва: сначала перехваченного снаряда, следом – звук старта зенитной ракеты. Люди в очереди вздрагивают, ктото пригибается, все молча считают вспышки. Все знают, что «панцири» не могут сбить все снаряды, и прилет будет! Будет прилет!
В глазах женщин – страх. Никто не защитит. Лязгают гусеницами русские мужские игрушки, в небе рвутся американские мужские игрушки. Инстинктивно мамашки с дочками шагают к тебе спиной, так укрываются под деревом в непогоду.
Восемь! И? Девятый HIMARS падает в четырехстах метрах на околицу. Очередь издает стон. Женский стон. Дребезжат оконные стекла, гдето чтото вылетело. Над деревней вырастает облако бетонной пыли, которое тут же сменяется черным дымом пожара.
– Шиномонтаж, – скрипит старик.
В глазах женщин ужас. Ктото пытается вырвать руку из материнской, ктото настаивает, что хлебушка надо купить. Девочка убегает, выронив чупачупс, в сторону пожара.
Ты уже не можешь видеть этих глаз.
Из глубины души вырастает чтото древнее, звериное, первобытное. Ты смотришь на дым и вдруг понимаешь: с этим дымом только что улетучилась твоя мирная жизнь. Что все деньги мира – мусор. И ты не просто так оказался среди этих мужиков в зеленом. Теперь ты – в строю. И ты пойдешь защищать этих женщин и детей…
Своих женщин и детей…
Наших женщин и детей…
Чужих женщин и детей…
Еще вчера тебя бесило нелепое русское государство с коррупцией и бюрократией. Теперь ты и есть русской государство. Здесь и сейчас. Вперед!
Дмитрий Дарин. Подарок
1
– А почему тебя зовут Шура, если ты Саша? Ну, Александра? – спросила крупная девочка из старшей группы неожиданно писклявым голосом. Рядом с ней стояли еще две её подруги, и не стесняясь, осматривали Шуру с ног до головы.
Та, что звалась Шурой, стояла, прижавшись к стене. Вернее, прижатой. Она была новенькой, а новеньких в детдоме сразу испытывали на достоинство. Но она этого не знала, только чувствовала какуюто несправедливость, ведь она никому ничего плохого не сделала. Сами собой стали наворачиваться слёзы, а плакать был нельзя. Она хотела съесть апельсин, данный вместе с напутствием от бабушки, но, может, нужно было сразу им поделиться? Друзей, которые могли бы помочь и подсказать, Александра завести ещё не успела, а враги, кажется, завелись сами и сразу. Полуочищенный апельсин стал сочиться изпод пальцев.
– Потому… потому что это так… ласково звать, – пролепетала Саша.
Девочки засмеялись, даже загоготали.
– Ты гляди, – снова записклявила крупная, – она ласку любит! А нука, дай сюда!
Саша покорно протянула мокрую ладошку.
– Фу! – фыркнула одна из наседавших девочек и ударила Сашу по руке. Апельсин вылетел из ладони и с неприятным чмоканьем приземлился у двери комнаты.
– Да ты неряха пачканная, – нахмурилась крупная, – быстро на колени и ешь свой апельсин с пола. Я кому сказала?!
Саша переводила недоуменный взгляд с одной девочки на другую. От ужаса и унижения её и без того большие синие глаза расширились и вдруг потемнели. Потекшие было слёзы испарились. Саша отошла от стены, под довольные усмешки нагнулась и подняла злосчастный апельсин.
– Я сказала – с пола жрать! – нахмурилась писклявая и сделал шаг вперед с очевидным намерением ударить. Остальные тоже шагнули, но чуть позади. Саша размахнулась и влепила апельсиновой мякотью прямо ей в рот. Все трое опешили и встали, как вкопанные. Саша отвернулась и вышла из комнаты. Только на улице на нее напала какаято нервная дрожь. Её трясло, но слёз почемуто не было. Саша не узнавала себя – всегда кроткая, любимица родителей и двух бабушек, она даже нашалившую кошку не могла обидеть, а тут… Саша также понимала, что за такой поступок ей придется плохо, может быть уже этой ночью, ну и пусть. Лучше плохо потом, чем плохо сейчас. А хуже того, что от нее требовали и быть не могло.
Саша вспомнила, что ей говорила бабушка еще час назад, даря на прощание этот апельсин:
– Ты, потерпи, внученька, ты же знаешь, что мне на операцию ложиться, а кто тебя в школу соберет, кто накормит. Одни мы теперь с тобой на белом свете, но я тебя заберу, месяца не пройдет. Потерпи, моя хорошая, мама с папой смотрят на тебя с неба, надеются на тебя. Ты же кровинушка наша, чуток только потерпеть, четыре недельки. Ну, пять от силы. Операция, говорят, не такая уж сложная, но потом лежать в палате нужно. Я в больничной палате, ты в этой. Воспитательница точно уверила, что девчонки здесь хорошие, дружелюбные, скучать не будешь. Хорошо, Шурочка?
Мама умерла при её родах, отец погиб на СВО. Мачеха, формально не разводясь, сбежала с какимто столичным хлыщом, не прожив с ними и трёх лет. Был бы папа жив… он всегда легонько щелкал дочку по носу, когда она терла кулачками заплаканные глаза и приговаривал:
Ударит в барабаны