Андрей Левицкий – Рождение Зоны (страница 15)

На этот раз фибию подбросило, но не убило. Лишенная всадника, она повалилась набок, засучила ножками, перевернулась и на полной скорости поперла обратно в лес, сшибая всех на своем пути. Кажется, тварь катилась прямо по пехоте, задевая товарок. С других фибий падали всадники, хаос нарастал. Пригоршня палил наугад, уменьшая численность войска. Я выпустил последнюю гранату (тоже – наугад) и принялся стрелять из винтовки по манипуляторам. Давящее ощущение ужаса, исходящее от них, отпустило, истаяло: захватчикам было не до этого. Они суетились, бегали, вереща от страха (впервые я слышал, какие звуки издают манипуляторы), сталкивались. Упорядоченное войско превратилось в паникующую толпу.

Я работал четко, как в тире: пуля за пулей, точно в цель. Конечно, твари двигались, но скученность их была столь высока, что патроны я зря не тратил. Потери, относительно численности орды, были не столь велики, но с каждым трупом паника нарастала – видимо, манипуляторы объединялись в подобие коллективного разума, и смерть каждой особи больно била по остальным.

Лесная темень посерела, четче высветились силуэты деревьев, утратив нематериальность ночи. Как всегда бывает перед рассветом, резко похолодало. Воздух стал кристально чистым и запах зимою – снегом, морозами, прозрачным смертоносным небом.

В поредевшей темени видно было происходящее.

Лесные исполины – деревья – казались колоннами, поддерживающими низкий небосвод. Среди них, как в зале театра, метались статисты – манипуляторы и фибии. Огромные моллюски, очумевшие от испуга, носились кругами, подминая под себя телепатов. На серых листьях, устилавших землю, чернела кровь. Фибии, как танки, раскатывали нечисть в кашу, переламывая кости. Воздух полнился предсмертными криками, хрустом и шорохом.

Две фибии столкнулись и забуксовали, обуреваемые жаждой жизни. Они не в силах были разойтись. Вокруг метались манипуляторы, утратившие всякое сходство с мыслящими существами. По сторонам уже никто не смотрел. Похоже, никакая опасность нам не угрожала, и мы наблюдали, затаившись.

Патроны кончились.

Никита уселся на ветку, свесив ноги. Меня потряхивало – выходил адреналин.

Это все-таки первоначально было не войско, а орда, потерявшая управление и разум после смерти «вождя» и других манипуляторов.

Обмирая, я замечал среди мечущихся и вопящих тварей самок и детенышей. Малыши хороши у любого биологического вида и (кроме, пожалуй, запеченного с гречневой кашей молочного поросенка) пробуждают материнский или, в моем случае, отцовский инстинкт. Головастые, круглоглазые, бестолковые и беззащитные, они гибли первыми, как и их матери – пониже среднего манипулятора, более тонкие, удивительно похожие на человеческих женщин.

Меня накрывало отчаянием – не собственным, а отчаянием телепатов, столь же сильным, как недавняя волна ужаса.

Чувство было тошнотворным – растерянность, беспомощность, паника.

– Все, – вслух сказал Пригоршня, – хана завоеванию. Спускаемся и дуем к деревне.

Лес все светлел, видно было уже хорошо, хотя солнце не поднялось, и предметы не отбрасывали тени.

Истратив все боеприпасы, мы возвращались. Пригоршня каким-то чудом запомнил, куда нужно идти. По дороге нам не попалось ни одного манипулятора, и живой изгороди мы достигли очень быстро – куда быстрее, чем шли до места схватки.

Молчали. Думаю, даже не особо эмоционального Никиту проняло.

Часовые приветствовали нас дружными криками. Весь первый ряд обороны, обреченный, в общем-то, на смерть, радовался нашему возвращению. Почему-то война и смерть ассоциируются в нашем сознании с темнотой и холодом, кажется, что днем ничего жуткого не произойдет… хотя Киев фашисты бомбили утром, при торжествующем свете солнца. И одиннадцатого сентября в Нью-Йорке было тепло, но падали башни. Нам думается, белым днем ничего не случится. Мы ошибаемся. Не суть важно пережить ночь – так же гибнут и летним полднем, важно отразить атаку.

По дереву мы перебрались за стену. Нас встречал лично старейшина Головня в окружении человек пятнадцати охраны. Все жители деревни были или рыжими, или светловолосыми, и казались мне братьями. Не дожидаясь вопросов, Никита радостно отчитался:

– Диверсионный отряд в составе Химика и Пригоршни с боевого задания прибыл в полном составе. Враг деморализован и обращен в бегство. Нашествие отбито!

Головня открыл рот, но быстро взял себя в руки и вздернул бороду. Его сопровождающие дружно вскинули брови, но вскоре заулыбались – ступор быстро прошел. Молодой рябой охранник не сдержал чувств и сгреб Пригоршню в объятиях, похлопал по спине. Шесть человек рванули в разные стороны, и донеслись радостные вопли: сначала звучали единичные голоса, потом они слились в крик торжества. Звенел женский смех, до слуха долетали обрывки фраз. Незаметно для Головни я коснулся «миелофона», и чужая радость обрушилась разноцветным потоком: тысячи чувств сплелись в тугой жгут единения, связывающий всех этих людей. Меня будто подбросило на невидимой, но осязаемой волне, и я задохнулся от радости.

Наверное, что-то подобное чувствует неизлечимо больной, которому сказали, что диагноз ошибочен. Или мать, знавшая, что сын погиб при теракте в метро, когда он постучал в двери. Или женщина, которая отчаялась иметь детей, но случилось чудо.

Эмоции были настолько искренние и мощные, что я помимо воли благостно улыбнулся.

– Вы уверены, что они не вернутся? – строго поинтересовался Головня. Чтобы перекрыть поднявшийся гвалт, ему пришлось повысить голос.

– В скором времени точно не придут, – сказал Пригоршня и стянул шляпу. – Командир, нам бы в тепло, а то не привыкли мы к такому дубаку. Там, откуда мы пришли, сейчас тепло.

– Идем со мной, – проговорил Головня, разворачиваясь. – Община благодарна вам, чужаки. Вы были возле орды, но не попали под власть нечисти, как вам это удалось?

– В нашем мире тоже есть нечисть, – заговорил я. – Мы научились от них защищаться, у нас с собой пара приборов, которые в этом помогают.

– Теперь понятно, – сказал старейшина и с ловкостью обезьяны принялся карабкаться по переплетению ветвей.

Мы с Пригоршней чувствовали себя неуклюжими детьми. Навстречу попадались люди, светящиеся счастьем, издали махали нам руками. Те, что были близко, лезли обниматься и благодарить. Такого я еще не видел и был слегка оглушен обрушившимся шквалом эмоций – они доставали и без «миелофона», который я спрятал в контейнер, чтобы совсем не сдуреть от чужого счастья. Просто День Победы какой-то! Чувствую, что нас тут будут чтить как героев, и монумент поставят. Точнее, вырежут из дерева.

– Пригоршня, ты когда-нибудь мечтал стать героем? – озвучил мысль я.

Напарник крякнул:

– Как-то нет. Но приятно, черт побери! Не так уж тут и плохо.

Год назад мы с Пригоршней ходили в Зону со сталкером по прозвищу Самочкин. Сам он называл себя Эндрю и на Самочкина обижался до слез. Зона любила его, особенно – пьяным. Видимо, веселил он Зону, и она до поры до времени его берегла. С виду интеллигентнейший человек от десяти капель спиртного превращался в бандерлога и тотчас терял адекватность: мог улечься посреди леса: «Мне здесь нравится, я тут живу», полезть в радиоактивную воду, повертеть голым задом перед стадом взбешенных кабанов, рвануть за любой подвернувшейся юбкой и огрести по морде. Видимо, Пригоршне слава вскружила голову, как Самочкину – водка, и он тоже решил остаться тут жить.

– Мне дома больше нравится, но если хочешь, оставайся, – съязвил я и чуть не сорвался с качающегося подвесного моста, где не было перил.

Понемногу рассвело, и мир обрел некую материальность, окрасился в привычные серые тона.

– Головня, – прокричал я. – Нам бы до Небесного города добраться. Может, карту нам дашь?

Старейшина промолчал, лишь жестом поманил за собой.

Мы поднялись в его жилище, выдолбленное в дереве. За столом сидел кряжистый мужик, похожий на престарелого гнома, с ярко-рыжей бородой, которая так и не поседела.

Завидев нас, гном поднялся и чуть склонил голову:

– Приветствую вас, гости. Я – старейшина Луч, от имени всей общины благодарю вас. По просьбе Головни я связался с Небесным городом и рассказал о вас, там очень заинтересовались и ждут на заставе.

– Спасибо, – кивнул я, уселся за стол напротив него, не зная, чему больше радоваться: хорошей новости или теплу.

Пригоршня опустился на лавку рядом. Тотчас появилась Мила с подносом, где был глиняный кувшин и тарелка с поджаренными кусками, видимо, мяса фибии.

– Благодаря вам полегло не только много нечисти, но и фибий, теперь у нас есть мясо, и можно неделю не ходить на охоту, – проворковала она, сервируя стол.

Хлеба, как я понял, у них не было. Гарниром служила каша из злаков, если издали посмотреть, зерна напоминали набухший овес. Что меня порадовало – огромные семечки, нарезанные ломтями. Какие же тут тогда орехи? Размером с голову – неделю есть можно? Вспомнился старинный анекдот: Мичурин полез на сосну за укропом, его арбузами завалило.

– Уважаемые старейшины, – проговорил я, косясь на Пригоршню, который уже начал дегустировать гигантские семечки. – Вы говорили, что связались с Небесным городом, и они нас ждут. Мне хотелось бы переговорить с кем-то из них, это можно устроить?

Луч потупился, пожевал ус и поднялся: