Андрей Ланиус – Наследники Гефеста (страница 8)
Метров через пятьсот колея свернула, казалось, в нужном направлении.
- Ну, вот, а ты боялся.
Кононов только вздохнул.
- Э-э, дружок… Я ведь однажды ночевал на Устюрте. И то ехали мы вдоль газопровода. Тоько на минуту потеряли его из виду – объезжали пухляк. А после искали этот газопровод, считай, двое суток. Хорошо, запас бензина был. И вода.
- Ладно, Лексеич. Не каркай! Расскажи, что – нибудь лучше веселенькое.
- Веселенькое? Веселенькое со мной в жизни приключалось предостаточно. – покладисто отозвался Кононов. – Вот в Костроме дело было. Тянем трассу через лес, по которым еще Иван Сусанин ходил. Грибов там, особенно груздей – ужас! Стояли мы в большой деревне, посреди этих самых грибов и лесов. Я квартировал в одной семье – дяди Павла и тети Маши. Жили они вдвоем, дети разъехались. В деревне была небольшая бумажная фабрика. На ней и работали мои хозяева. Возвращаюсь я однажды с трассы. Окна темные - значит, хозяева во второй смене. Вхожу я в сени и тут слышу, как по дому кто-то ходит. Крадучись. Вышел я во двор, осмотрелся. У соседей свет горит, а здесь темно. Я бегом на фабрику, благо, та рядом. Вызываю тетю Машу, говорю «Кто – то ходит у вас по дому». А она благодушно: «Да это кот, наверное». Кот! Переубеждать ее не стал, а бегом к нашим ребятам. Собрал человек десять, вооружились мы чем попало и двинулись всей гурьбой к дому. Подходим – окна темные но внутри кто – то ходит. Хотели мы уже ворваться в комнату и вязать грабителя но тут вспыхнул свет. – Кононов рассмеялся. – Оказалось младший сын хозяев прибыл из армии на побывку. Решил сделать родителям сюрприз и заранее не сообщил. В доме никого не застал решил форму выгладить чтобы предстать перед отцом и матерью во всей красе включил утюг – вдруг пробки перегорели…
- Смотри! – резко выкрикнул Слава.- Поселок!
Фары высветили из темноты мрачные строения увенчанные куполами. Никакого поселка в этой части Устюрта не значилось. Через минуту путники поняли что перед ними мазар – старое заброшенное кладбище.
- Все, глуши мотор, - с облегчением произнес Кононов. – Знаю это место. Сто километров от Кунграда. А может и больше.
- А до лагеря?
- Все полтораста.
- Врешь!
- С какой стати?
Побледневший Слава стащил с головы берет.
- Бензину осталось несколько литров. Не хватит …
- Переночуем, - бодро проговори Лексеич. – А там видно будет. Утро вечера мудренее.
- Что – видно будет?! – возопил Слава. – Я тебе ясно говорю – бак пустой.
- Может, попутная какая проедет, - теперь, когда они по- настоящему влипли, Кононов на удивление выглядел спокойным. – Должно же и мне когда – нибудь повезти…
Слава, чертыхаясь, выскочил из кабины, сломал длинный стебелек и замерил уровень бензина. Вернулся он мрачный.
- Не на кладбище же ночевать, - и отогнал машину в степь.
Он долго молчал, уронив голову на руль, потом заворчал на Кононова:
- Больше в мою машину не садись. Хоть умирай – не повезу! Слышишь?
- Дурень, - рассудительно отвел Кононов. – Сказано тебе было – переночуем в лагере.
Оба вылезли из кабины. Слава нервными шагами ходил взад – вперед. Было очень темною Доносился протяжный вой, будто завывали шакалы, хотя никаких шакалов на Устюрте не водится.
- Ветер, - пояснил Кононов. Потом встал на заднее колесо и пошарил в кузове. Выбросил несколько ящиков из – под изоляторов, кусок толстой проволоки, опустил флягу с водой.
- Это я на всякий случай захватил, мало ли что…Ученый… - говоря так, он взялся сооружать из проволоки треногу.
Слава молча наблюдал , как Ляксеич доставал из видавшего вида портфеля котелок, консервы, хлеб, как отщепил от ящика несколько лучинок, разводил костер.
Привлеченный магической силой огня, Слава подошел и сел рядом. Конов улыбнулся ему, языки пламени высветили длинное спокойное лицо.
- Ничего, сейчас закусим, перекурим да будем устраиваться на ночлег. В кабине, между прочим, отлично можно выспаться.
Слава проснулся с первыми лучами солнца. Кононова в кабине не было. Его тщедушная фигурка виднелась на вершине ближнего холма. Вот прораб спустился к машине. Во рту торчала неизменна сигарета.
- Я сориентировался по солнцу, - сказал он с таким видом словно это решило все проблемы. – Ехать – туда.
Слава не реагировал. Вид у него был разнесчастный.
Кононов хмыкнул , затем смерил Славу насмешливым взглядом и подчеркнуто спокойно произнес:
- Не поленись, дружок, прыгни в кузов. Там под брезентом канистра с бензином. Захватил вчера на всякий пожарный…
До Славы дошло не сразу. Но уже через минуту это был всегдашний Слава – настырный , уверенный в себе…
- Что же ты… - он с трудом сдержался, чтобы не выругаться и не броситься на прораба с кулаками, - что же ты мне всю ночь голову морочил! Нервы трепал, а? Сразу не мог сказать?
- Чего захотел! – парировал Кононов. – Ты бы и гнал машину всю ночь напролет, пока все до капли не спалил бы. Уж я – то тебя знаю…
Но Слава уже гремел сапогами по кузову.
Кононов блаженно улыбался.
- А ведь и правда – невезучий ты человек. – послышалось с кузова. – Дырявую канистру взял.
- Как дырявую? – Кононов страшно побледнел.
- Канистра – то дырявая, - продолжал Слава, - да ты ее , видать, впопыхах положил горловиной вниз. Литра три вытекло – не больше.
Кононов выдохнул:
- Первый раз в жизни повезло!
Невозмутимый
О невозмутимости крановщика Миши Павлова ходили легенды.
Будто бы однажды в жаркий день Миша остановил свой автокран в безлюдном месте у канала чтобы искупаться. Ехавший вместе с ним бульдозерист Гена первым бросился в воду, но тут же резко выскочил на берег, повторяя с дрожью: «Змеи! Там змеи!»
И точно – по водной глади скользили две змеи. Миша задумчиво посмотрел на них, аккуратно сложил под кустом свою одежду и со словами: «Места всем хватит!», - спокойно вошел в воду.
В другой раз по недосмотру молодого монтажника с приличной высоты упала увесистая гайка, угодив «по закону пакости» Мише в плечо. Крановщик только крякнул, потом , подняв голову, негромко произнес: «Спасибо, друг, что кувалду не уронил».
Десятки подобных историй о Мише я услышал задолго до знакомства с крановщиком, и когда работа свела нас на одном участке, с повышенным интересом начал присматриваться к этой оригинальной личности.
Внешность Миши как нельзя лучше соответствовала его характеру: внушительная фигура, серые глаза, в которых не отражалась ни малейшего всплеска душевной бури, твердые губы, раздвигающиеся лишь для того, чтобы произнести короткую, похожую на афоризм, фразу. Большой, с горбинкой нос и крутой подбородок дополнял портрет крановщика, убедительно свидетельствуя о том, что этот человек знает себе цену.
Работал он также невозмутимо. Медленно обойдя груз, предназначенный к подъему, Миша замирал, скрестив руки на груди, и долго о чем – то размышлял, не обращая ни малейшего внимания на настойчивые советы монтажников. Наконец, приняв решение, подгонял кран к намеченной точке и показывал толстым, как огурец, пальцем, где именно следует цеплять крюк. Бывало, с ним не соглашались – Миша никогда не спорил. Он попросту терпеливо ждал, когда монтажникам надоест переубеждать его.
Казалось, Мишин характер передался и крану – тот поднимал груз неторопливо, без рывков. И почему-то всегда получалось, что та бригада, в которой работал Миша, успевала за день больше других.
Абсолютно со всеми Миша был на «ты», но никто не упрекнул бы его в недостатке вежливости. Он никогда не ругался, не употреблял «соленых» словечек: редко заговаривал первым, но если его втягивали в беседу, мог поддержать разговор едва ли не на любую тему.
Читал он каждую свободную, читал все от классики до детективов, кроме стихов. Прочитанное оценивал по двухбалльной шкале – «хорошая книга» или «мура».
Запас его душевного равновесия казался неисчерпаемым. Невозможно было представить, чтобы Миша рассвирепел. Но однажды…
… В то лето наша бригада строила высоковольтную линию у побережья Арала. Свой лагерь мы разбили на краю большого рыболовецкого поселка.
В ближайшем от наших от наших вагончиков дворе жил старик, потомок уральских казаков – староверов. Несмотря на возраст, он сохранил стройность и подвижность. Его висячие, все еще черные усы создавали впечатление, что старик постоянно улыбается мудрой, всепонимающей улыбкой, хотя в прищуренных карих глазах угадывалась хитрость. Звали его Никон Аристархович, мы же прозвали его дядя Коля и без долгих вступлений предложили присматривать за нашим скарбом на правах сторожа. Дядя Коля согласился, тут же нацарапал под диктовку заявление и стал полноправным членом нашего маленького коллектива.
В один из первых дней случилось так, что дядя Коля здорово рассерчал на Мишу. Дело было вот в чем. Зашел степенный разговор о мирной жизни, Арале, рыбе. Наш крановщик, вставил всего одну фразу о том, что читал где – то , мол, некоторые ученые предлагают вообще махнуть рукой на Арал: пусть, мол, мелеет и дальше, а когда высохнет совсем – сеять на освободившейся площади хлопок и рис.
Как тут разволновался дядя Коля! В страшном возбуждении он крикнул, что такие ученые хуже шакалов. Говорить так – все равно, что желает смерти родному отцу. Как только язык мог повернуться?! Лучше бы ему отсохнуть! Да!
Миша в своей обычной манере хладнокровно ответил, что лично ничего против Арала не имеет. Пусть плещется. Просто он рассказал то , о чем читал. А лично он – за природу. За то, чтобы ей меньше вредили. А то вот детишки учат сейчас в школе, что нашу страну омывает четырнадцать морей, так что же – учебники переделывать, если одно из морей пересохнет? Должен быть порядок. И с морями, и с учебниками.