Андрей Ланиус – Автор вспоминает… (страница 4)
Почти все окна в домиках были темны, но где-то в глубине городка ярко светил прожектор.
Оттуда доносились ритмы танцевальной музыки и веселые выкрики.
На эти звуки мы и направились.
Вскоре нашим взорам предстало серебристое строение, похожее на небольшой ангар.
Подобные сооружения многие строительные организации использовали в ту пору в качестве складов для хранения наиболее дефицитных материалов.
Но сейчас внутри этой металлической решетчатой коробки было устроено что-то вроде танцплощадки.
Вдоль стен были развешаны воздушные шары, бумажные фонарики, флажки, юмористические плакаты, в глубине играл самодеятельный оркестр, а посередине танцевали полсотни пар, или около того.
Очевидно, строители отмечали какой-то праздник, быть может, новоселье.
– Зайдем? – кивнул мне Володя, указывая на узкую рамку входа, как бы врезанного в металлическую сеть.
– Почему бы и нет?!
На нас никто не обращал внимания, и мы уверенно переступили через высокий порог, оказавшись внутри ангара, где веселье било через край, и здесь, недалеко от входа, остановились, чтобы осмотреться.
А в следующую секунду могучий подземный монстр вдруг резко заворочался в своем логове.
Весь предыдущий опыт подсказывал мне, что сила толчков находится, быть может, у отметки 5 баллов.
В принципе, ситуация была практически безопасной.
Мы находились внутри помещения, конструкции которого соединялись между собой, как я успел заметить, при помощи болтов, так что ни о каком обрушении не могло быть и речи.
Похоже, однако, что в металлических сочленениях оставались какие-то люфты и зазоры, потому что ангар принялся громыхать, звенеть и пугающе скрежетать.
Зато умолкло всё, что бурлило мгновение назад, оборвалась музыка, утихли голоса, замерли пары.
А подземная тряска продолжалась!
Не могу поручиться, быть может, прошло всего несколько секунд (мне уже приходилось говорить чуть выше, что время проявляет порой особенные свойства).
Я перехватил застывший взгляд мордастого, с “бульдожьей” челюстью парня, который стоял напротив меня на расстоянии вытянутой руки, и вдруг с пронзительной ясностью, словно мне кто-то подсказал это изнутри, понял, что всем, кто находился в этой толпе, ситуация представляется экстремальной.
Судя по рассказу Володи, все эти люди прибыли в Ташкент совсем недавно, и, очевидно, для каждого из них продолжавшиеся колебания незыблемой тверди были первым землетрясением в жизни.
Та неожиданность, с которой оно произошло, жутковатые слухи, которыми, наверняка, приезжих успели попотчевать, а также металлический скрежет и клубы взметнувшейся из всех щелей пыли, густая темень над головой и незнакомая местность вокруг, – всё это вместе взятое еще сильнее обостряло чувство тревоги и страха.
В воздухе уже витало предчувствие массовой паники.
Рванись сейчас кто-нибудь один из толпы к узкому выходу, обрамленному металлической рамой, за ним устремилась бы и вся эта живая масса.
Я вдруг понял, что мордастый уже готов к рывку, что через мгновение он бросится вперед, не разбирая дороги, и сшибет своей крупногабаритной массой меня…
Но как объяснить ему, да еще в долю секунды, что серьезной опасности нет?! Как вообще можно объяснить что-либо тому, кто почти утратил контроль над своей волей?
Мы с Володей даже не успеем отскочить в сторону, когда здесь, вот в этом узком проходе, возникнет живая пробка…
Ощущение собственной беспомощности привело к тому, что на меня самого накатил приступ паники, хотя и по другой причине.
И, что самое жуткое, никакого спасительного “провала в памяти” здесь не ожидалось.
И вот, когда до взрыва коллективного безумия оставались доли секунды, когда мордастый уже оторвал ногу от пола, вдруг послышался громкий возглас Володи:
– Музыканты! Давай музыку! Чего остановились?!
Откровенно говоря, в первые мгновения я даже не понял смысла этой фразы, но всей кожей ощутил насмешливое спокойствие, с которым мой друг бросил эти слова поверх голов.
Именно беспечная интонация его голоса, в которой не было и нотки обеспокоенности, даже легкой, освободила какой-то комок в моем горле, и я вслед за Володей тоже выдохнул:
–Музыку давай!
Мордастый вдруг часто-часто заморгал и весь как-то обмяк.
Вот тут-то мне стало ясно, что “рвать когти” он уже не будет.
– Музыку давай! – послышались в толпе еще два-три голоса.
Притом, до всех дошло, что почва под ногами уже не трясется.
Заиграл саксофон, заглушая нервные смешки.
Инцидент, как говорится, был исчерпан.
Свою девушку в тот раз Володя не нашел.
Выяснилось, что мы попали не в тот жилой городок – не в ленинградский.
А вот у кого именно мы побывали в гостях, я, признаться, так и не запомнил.
Поздней ночью мы возвращались домой через спящий город.
Повсюду внутри кварталов можно было увидеть железные кровати и раскладушки многие жители предпочитали ночевать под открытым небом, и этот контингент всегда возрастал после каждой серии сильных толчков. Некоторые импровизированные ложа скрывались под марлевыми пологами, защитой не столько от нескромных взглядов, сколько от комаров.
– Как тебя осенила эта идея насчет музыки? – задал я, наконец, своему спутнику крутившийся на языке вопрос.
– Не осеняла меня никакая идея, – пожал он плечами. – Ты же сам читал “Шесть колонн”.
– Ну, читал…
– Так чего же спрашиваешь?
– Потому и спрашиваю, что не вижу никакой связи!
– Ну, ты даешь! – удивился он. – Там же есть рассказ “Зельзеля”. По-арабски это означает “землетрясение”. Автор рассказывает, как, находясь в Дамаске, пошел вместе с друзьями-арабами в кино. Во время сеанса произошло сильное землетрясение, не чета тому, что случилось у нас сегодня. И вот изображение на экране пропало, в зале – темнотища, люди повскакивали с мест, словом, до массовой паники оставались считанные секунды. И тут Фатих, так звали одного из спутников писателя, принялся орать во всю глотку: “Эй, там, в будке! Крути фильм! Кино давай!” – эти возгласы Володя и сам озвучил едва ли не в полный голос, но тут же спохватился: – Его призывы подхватили другие голоса, и это разрядило обстановку. Вот тебе вся идея в чистом виде! Просто пришлось сделать маленькую поправку и требовать продолжения не фильма, а музыки.
Я, конечно, не стал ему говорить, что хоть и перелистывал “роман-газету” до конца, но рассказов вообще не читал, и лишь дипломатично заметил:
– Но у тебя получилось тоже удачно…
– Да, – согласился он. – Получилось, как по нотам, самому удивительно.
В один из последующих вечеров я самым внимательным образом прочитал рассказ “Зельзеля” из книги “Шесть колонн”, и с той поры всякий раз, когда вижу этот сборник либо встречаю где-либо упоминание о нем, невольно вспоминаю Володю…
А ведь столько лет уже прошло!
Продавец книг-71
До сих пор меня не покидает ощущение, что много лет назад я прикоснулся к самому краешку одной древней тайны.
Случилось это в июне 1971 года в Каракалпакии…
В ту пору в качестве молодого прораба я строил высоковольтную линию электропередач от поселка Шахаман, расположенного “там, где кончается асфальт”, к еще более глубинному поселку Казахдарья, где вообще не было никакого асфальта. Наш лагерь – два вагончика на колесах – базировался на околице Шахамана. С точки зрения энергетики, трасса была простенькой – всего-то около сорока километров. Притом, между двумя поселками простиралась плоская безлюдная степь: ни холмов, ни косогоров.
Тем не менее, ежедневная езда на работу и обратно являлась для бригады жестким испытанием нервов. Дело в том, что степь была покрыта твердыми как железо кочками. Машина прыгала на них, словно резиновая. А вместе с машиной невольно прыгали и мы. Каждые десять секунд. После такой езды даже самые выносливые монтажные зубры подолгу приходили в себя. И вот что странно: в процессе езды кочки не сглаживались, а делались еще бугристее.
Поэтому, построив трассу до середины, разумнее было перебазироваться в Казахдарью.
Но среди нас нашлись противники переезда.
Бульдозерист Геннадий Петров, ссылаясь на некую медсестру – близкую знакомую его жены, упорно твердил, что вдоль южного побережья Арала, в этих глухих, нетронутых местах, еще встречаются прокаженные. Недаром же на острове Барсакельмес расположен секретный лепрозорий! Иногда прокаженные бегут оттуда и селятся небольшими группами в прибрежных камышах, промышляя ловлей рыбы и охотой на птиц. Пока поймешь что к чему, зараза уже прилипнет к тебе. Нет, вещал Геннадий, уж лучше протрястись на кочках, чем провести остаток жизни в лепрозории!
Геннадий был известным паникером. Нередко над ним смеялись, но на этот раз он приобрел в бригаде сторонников. Само слово “проказа” вызывало в подсознании священный трепет.