Андрей Кузечкин – Дети девяностых (страница 2)

…Или он опять остался один. Но на этот раз – в чужом теле и в чужой эпохе.

За 2 дня до вторжения [папахен]

Антон Сергеевич Крылевский, известный в городе 42-летний бизнесмен, каждое утро приносил своей дочери завтрак на подносе.

Раньше это делала домработница Мария.

Раньше – это до того случая, прошлой осенью, когда Агния вместе с классом пошла на экскурсию.

Почему-то у Антона Сергеевича в тот день было нехорошее предчувствие. Следовало бы прислушаться. Чутьё его никогда не подводило, поэтому он до сих пор жив. И богат – по меркам этого города, естественно.

Но он зачем-то включил логику: что плохого может случиться с девочкой в музее? Тем более, что девочка уже взрослая, всего один класс осталось доучиться, а там – хоть замуж. Да к тому же она в этом музее ни разу не была. Антон Сергеевич был человеком прагматичным, особого смысла в разных там музеях и выставках не видел, но отчего же не сходить, если бесплатно?

Он так и не понял, что случилось. А учительница не смогла внятно объяснить.

«Агнии стало страшно». Почему? Чего она испугалась в этом музее? Антон Сергеевич потом сам лично обошёл всю экспозицию, но ничего особо жуткого не обнаружил. Разве что чучела животных в зале живой природы или манекены в исторических залах… Но Агнии же не пять лет, чтобы пугаться этого!

Конечно, он пытался добиться ответа от дочери. Она смотрела куда-то сквозь него и говорила непонятные фразы.

Агния очень изменилась с того дня. Стала странной. Антон Сергеевич даже мысленно не мог произнести фразу «сошла с ума».

Он с удовольствием засудил бы того, кто сделал это с его дочерью, а лучше закопал бы, но закапывать было некого…

А вскоре поползли слухи: в городе появилась пророчица, предрекающая конец света. И Антон Сергеевич стал делать то, что умел делать лучше всего и делал всегда, в любой ситуации, даже самой неприятной. Делать деньги.

Благодаря Агнии у него появился новый источник дохода, тоненький денежный ручеёк, обещавший со временем стать полноводной рекой. Антон Сергеевич быстро привык улыбаться, рассказывая: «Моя дочь – ясновидящая. У неё чудесный дар. Люди ей верят…»

Он улыбался, собирая пожертвования от людей, которые верили Агнии.

И плакал, когда его никто не видел.

В то утро он как обычно принёс Агнии завтрак.

– Дочка, доброе утро!

Когда-то она отвечала ему: «Привет, папахен». Вычитала это слово в каком-то классическом романе. Она всегда любила читать. А сейчас чаще рисует, часами, не обращая внимания ни на кого.

Рисовала и сейчас. Яростно водила карандашом по бумаге, почти не глядя на него, словно кто-то другой водил её рукой.

– Доброе утро! – повторил Антон Сергеевич.

– Доброе, – ответила она, не повернув головы в его сторону.

Куда она смотрит? В какие миры? Что она там видит? Неужели всех этих чудовищ, которых рисует?

Сегодня – какого-то рогатого демона с крыльями.

– Вот, – он поставил поднос на кровать и вышел, уговаривая себя не плакать.

Всё будет хорошо. Однажды она придёт в себя.

И снова назовёт его «папахен».

За 2 дня до вторжения [малахольная]

– Пикассо! Вставай давай!

Альбина проснулась в недоумении. Её обычно не будили. Не трясли за плечо и уж точно не обращались так странно.

И голос был незнакомый, басовитый, но явно девичий. Встревоженный:

– Пикассо, вставать пора! Щас по башке получишь от Мегеры Ивановны!

– Да пусть получит! – произнёс второй девичий голос. – Чего ты с ней возишься всё время?

– Твоё какое дело? – с вызовом ответил первый голос.

– Да ей в психушке место, а не здесь! – пропищал третий голос.

Неприятно пахло казённым бельём, будто в больнице.

Альбина наконец открыла глаза. Увидела комнату с несколькими кроватями, как в общежитии, и девчонок разного возраста – кто в заношенной пижаме, а кто – просто в старой футболке до колен.

Та, что была ближе всех к Альбине, она же самая пухлая из всех, сказала:

– Доброе утро.

Оглядевшись, Альбина задала самый очевидный и банальный вопрос:

– Где я?

Сказала и удивилась собственному голосу, звучавшему незнакомо. Будто за неё говорил кто-то другой.

Две или три девчонки заржали.

– Ну ты даёшь, малахольная… – пропищала самая мелкая из девчонок.

Пухленькая девочка, которая сидела на стуле рядом с кроватью Альбины, обернулась к ней:

– Ну девчонки, ну правда! У человека диагноз! Будьте к ней помягче!

Верно говорят, что толстые люди – самые добрые…

– Так пусть в больницу ложится, раз диагноз… – рассудительно произнесла губастая девица, самая высокая из присутствовавших. – Мы-то в чём виноваты?

Пухленькая девочка повернулась к Альбине и медленно, ласково проговорила:

– Не узнаёшь меня?

– Нет, – честно призналась Альбина.

– Она серьёзно, да? – удивилась мелкая. – Что-то раньше я за ней провалов в памяти не наблюдала… Совсем плохая стала!

– Сейчас она всё вспомнит… – Пухленькая взяла Альбину за руки и проговорила: – Я Даша, ты Геля.

– Я не Геля… – возразила Альбина.

Зрительницы вновь заржали.

– Малахольная ты! – пропищала мелкая.

– Ты Ангелина Клячина. Мегера Ивановна называет тебя Пикассо, потому что ты хорошо рисуешь, – продолжала Даша. – Тебе четырнадцать лет. Ты живёшь в детском доме № 4 по адресу…

«Ангелина Клячина – это моя мама», – хотела было сказать Альбина, но вовремя осеклась. Мысленно повторила фразу «Тебе четырнадцать лет» и спросила:

– А год сейчас какой?

– Ты и этого не помнишь? – Даша заметно огорчилась, но терпеливо произнесла: – 1994-й. 19 июня.

Дверь распахнулась, в комнату заглянуло нечто бесформенное и мордастое.

– Все проснулись? – спросило оно нелюбезным тоном. – Марш умываться, ваша очередь.

Дверь закрылась, громко хлопнув.

– Мегера Ивановна? – спросила Альбина.

– Она. Наша заведующая. Смотри в глаза её так не назови. Так-то она Гертруда Ивановна. Гертруда – Гера – Мегера…