Андрей Кот – Песни Адхартаха (страница 9)
Рыцарь торопливо накинул капюшон, но укрытия от дождя не искал.
Амори сложил руки на груди, и буря в его душе вторила непогоде снаружи. Мысли вернулись ко вчерашнему дню – к мигу, когда рухнул его мир. Всё началось, когда с разницей в полчаса к нему примчались два гонца.
Первый привёз в цитадель послание от его бывшего наставника – аббата Фризо. Второй – конюх из родового замка – ворвался во двор цитадели на загнанном коне и пронзительно крикнул:
– Беда, господин! Ваш отец скончался! Отравлен!
Он соскочил на землю и протянул кусок пергамента от сестры Амори.
Горькая весть пронзила тамплиера с такой силой, что он едва не упал.
"Больше не будет ни его сурового взгляда, ни постоянного укора. Он не любил меня, я знаю. Но отчего же так больно?” – злясь на себя и на свои чувства, подумал он.
Он схватился за горло, не зная, как продохнуть тягучий комок скорби. Вдруг чьи-то громкие всхлипы вернули его в действительность. Он принялся озираться, как слепец, стараясь понять, кто это.
Схватил слугу за грудки и дёрнул его с колен:
– Что ты несёшь?! – сорвался на крик Амори. – Кто посмел отравить… графа?
– Господин, это госпожа Агнес сказала… откуда мне знать… Да вы не узнаёте меня? Я – Рене. Когда-то учил вас ездить верхом.
С минуту командор прожигал гонца взглядом, затем выдохнул:
– Поешь и отдохни. Завтра на рассвете найду тебя и передам ответ сестре.
К тому времени братья ордена уже расходились из храма после вечерни, и Амори направился через величественный зал к небольшой двери уединённой молельни.
В тесной комнате хранились частицы мощей святых Бернарда и Бенедикта; в это время суток сюда никто не заглядывал.
Он перекрестился перед распятием, подвинул ближе пару свечей и сел на скамью у стены. Прислушался.
Эхо шагов братьев-рыцарей угасло.
Только раскидистые ветви старого дуба, раскачиваясь на ветру, скрежетали и шелестели листвой за витражными окнами, нарушая тишину.
Амори повертел в руках оба послания, колеблясь, с какого начать.
Решив, что долг превыше семьи, он оторвал сургучную печать с оттиском девиза ордена бенедиктинцев "Ora et labora”, нетерпеливо сдёрнул тонкую верёвку и начал читать:
"
Коротко помедлив, Амори пропустил приветствие. Упоминание нового титула болезненно напомнило о смерти отца.
Тамплиер подвинул свечу и сосредоточенно принялся читать дальше вслух.
Слова "убитый мальчик”, "ведьмин обряд”, "сестра в опасности” вспыхивали в сознании, как вспышки молнии.
В одном месте Амори осёкся и удивленно перевёл взгляд на статую святого Бернарда. Отмахнулся, словно от набежавшего наваждения, и дочитал концовку письма.
"
Тамплиер устало потер переносицу.
"Вряд ли обычная гибель мальчишки настолько взволновала бы аббата. Дети гибнут постоянно: от голода, от болезней – да мало ли опасностей поджидают юнцов за порогом. В наше время легче умереть, чем выжить. Обстоятельства смерти – вот что напугало настоятеля. Но с его складом ума он не стал бы искать объяснения в нечистой силе… неужели это правда?”
Рыцарь задумчиво взял в руки второй запечатанный пергамент и долго рассматривал его, словно в оцепенении.
Все тяжёлые воспоминания детства, спрятанные в глубине души, запульсировали и вырвались наружу. Отец. Сестра. Замок.
– Не могу решиться его открыть, – пробормотал Амори.
Ветер за окном усилился и еще настойчивее застучал ветвями дуба, требуя от тамплиера большей решительности.
Амори собрал всю свою волю в кулак, глубоко вдохнул и развернул пергамент.
Лицо его немедленно посерело. Он непроизвольно вцепился свободной рукой в край скамьи так, что пальцы побелели.
Когда мука его кончилась, он закрыл глаза и повторил вслух последнюю мольбу сестры: “Вспомни! Ты обещал прийти на помощь, когда бы я ни попросила! Ты мне нужен, исполни обещанное. Твоя Агнесса.”
Амори встал и нервно зашагал по молельне.
Десять лет. Десять долгих лет с тех пор, как он видел отца в последний раз: тот стоял на стене и даже не кивнул сыну на прощание. Амори уехал в Святую землю, вступил в Орден Храма, дав обет служить славе Господней, оставив семью и земные наслаждения ради братства.
Смерть любимой жены во время родов сильно подкосила отца, и часть горькой обиды он перенёс на сына, очень похожего на мать, считая именно его виновным в утрате.
Годами Амори старался завоевать любовь отца. С утра до вечера он усердно занимался стрельбой из лука и фехтованием – всё было тщетно. Всю свою любовь вдовец дарил Агнес, сестре-близнецу несчастного Амори.
Так продолжалось, пока детям не исполнилось двенадцать.
Однажды в полуденный зной конюх разыскал Амори в небольшой лощине у широкого ручья и передал, что отец срочно требует его к себе.
Вскоре запыхавшийся мальчик вбежал в главный зал и глубоко поклонился отцу, который едва кивнул в ответ.
– В замок пришёл священник Фризо. Не могу сказать, что я рад его появлению, но много лет назад в Лангедоке он оказал мне услугу, в память о которой я обязан дать ему приют. Однажды он был замешан в тулузском мятеже. Его жизни, да и нашей, угрожает опасность, если о нём прознают посторонние. Держи язык за зубами!
Граф надменно посмотрел на сына, но Амори не отвёл глаз.
– Но долг чести выше страха смерти, – смутившись, продолжил граф. – Старик станет отрабатывать свой хлеб, обучая тебя всем этим премудростям.
Граф поморщился, словно его заставили перемешать рукой навоз:
– Грамматике, философии. В общем, ему отведено место в комнате рядом с часовней. Иди туда, он предупреждён.
И взмахом руки отпустил сына – к будущему наставнику, человеку, что впоследствии заменил Амори отца.
Кто его помянет
– Кхе-кхе, – хриплое покашливание заставило Амори резко обернуться.
В темном углу, рядом с погасшими факелами, прислонившись спиной к пьедесталу статуи святого Бернарда, стоял высокий грузный человек в коричневой монашеской тунике.
Из-под капюшона виднелись черные с проседью кудрявые волосы. Угрюмые складки лба сходились к переносице, брови были саркастически приподняты, а глаза имели непостижимый цвет. Мясистый нос придавал лицу плутовато-добродушное выражение, а широкие, гладко выбритые щеки говорили о человеке, любящем плотно поесть и непременно обильно запить съеденное доброй кружкой эля, а то и второй в придачу.
Незнакомец внимательно осматривал высеченные из камня фигуры святых и как-то по-особому поджимал губы, кивая головой всякий раз, когда приходил к некоему умозаключению.
– Эти отцы церкви да аббаты вечно выкинут что-нибудь этакое, – невпопад и несколько раздраженно начал неизвестно откуда взявшийся посетитель. – А потом иди и разбирайся с ними. Да и, признаться, жадноваты.
Он протянул руки к статуе, словно вопрошая: “ну как же так?”
– Кроме того, всюду лезут с поучениями, вдобавок бормочут на своей латыни. Только подумать – пишет: «magister tuus», да еще и «amicus». Получается, дружок подарил застывшего прошлогоднего меда, а что потом требует в ответ? Бросить все немедленно, прыгать на коня и мчаться вдаль разбираться. Нет уж, это какая-то чепуха!
Человек, качнувшись, оттолкнулся от пьедестала и быстрыми шагами перешел к статуе напротив. Приподнявшись на носки, он гулко постучал длинными костлявыми пальцами по лбу святого.
Тук-тук-тук.
Прислушался.