Андрей Кот – Песни Адхартаха (страница 12)

Но в этом и есть испытание: иметь возможность познать, жаждать, но победить самого себя. В укрепление сил своих помните, что Ева искушаема была, но не смогла пересилить себя, потому и обрекла себя, и мужа своего, и потомков своих на страдания.

Ваша участь хранить – но не открывать, терзаться – но не подаваться, защищать – но не познать.

Помните, несмотря на ваши старания сохранить тайну, будут и те, кто захочет прервать греховность мира и начать эру открытия печатей. Книга Божия говорит нам, что первым было Слово, но и последним станет Слово. Произнесенное вместе Откровение Петра, а за ним Откровение Иоанна – начнет конец мира сего.

Берегите жизнь, ибо она дана нам и потомкам нашим покаяться и возвыситься чистыми помыслами к ангелам Божиим.

Берегите тайну сию, ибо она дарит людям ценное время для искупления.

Но сказано, что 31 мая 6756 года от сотворения мира придет час, когда над пропастью на четырех хрупких соломинках будет держаться наш мир.

Имена их:

Волхв, ворожея, воин и ведьма.

Двое с востока, а двое – с солнца захода.

Делом их станет – служба тому, кто не назван.

Воин-близнец из храма на службе кресту,

с именем предков, подобный Петру.

Волхв седовласый, но вовсе не старый,

с сердцем медведя, с глазами, как небо,

– никого нет мудрей среди всадников косматых коней.

В дремучих лесах ворожит молодая девица

– ловка и мудра, как хозяйка леса – куница.

Сойдутся пути их, чтобы спасти в трудный миг ту,

что ведьмой назовут, когда на костер поведут.

Сквозь вехи столетий вместе пройдут,

Честь обретут и книгу спасут,

к вере мир вернут.

И тому, кто не назван, свет принесут.

Тогда на корабле я перечитал свиток несколько раз, но мало что понял. Разве что книгу нужно беречь пуще ока.

Из-за ненастья я был вынужден отдать приказ похоронить несчастного в море, улучив редкую минуту затишья. Словно издеваясь над нашими планами, море поливало корабль бесконечным ливнем, сопровождало буйным шквалистым ветром, который отнес нас прочь к берегам Никомедии. Мы добрались до порта Византиона ночью на тринадцатые сутки вместо обычных четырех-пяти дней плавания”.

Адхартах прервался и пояснил:

– Следующий небольшой фрагмент текста поврежден. Лишь несколько оборванных слов. Что-то там о засаде в порту.

Приведи тех, кого любишь на жертвенную гору

“Весь день я бежал, не разбирая дороги. Ветер подвывал, подхватывал меня, сбивал мое дыхание и с каждым мгновением налетал на меня все сильнее, примешивая к резким порывам горсти мелких камней, листьев и веток и с особой яростью швыряя их мне в лицо.

Скользкая, вспученная от корней земля мешала двигаться, цепляясь и притягивая к себе. Огромные деревья, словно катапульты, пригибались к земле, скрипя и стеная, швыряли широкие сучья вслед одинокому человеку, нарушившему границы их владений.

Я несколько раз больно падал. Всякий раз поднимался с еще бóльшим трудом. Оглядывался с опаской назад и, пошатываясь, заставлял себя двигаться вперед.

Вдруг небо озарилось длинным всполохом. Тьма отступила и осветила не только меня, сражающегося со стихией, но и несколько тусклых человеческих фигур на небольшом удалении. Окружавшая сизая дымка делала их тела нелепо вытянутыми и расплывчатыми, будто они качались на ветру, прислушиваясь к звукам ночи.

Раздался оглушительный гром, эхом которому вторил торжествующий крик преследователей. Они увидели меня – свою жертву. Почувствовав, что я совсем рядом, фигуры изогнулись в ликующем прыжке и бросились за мной, предвкушая скорое окончание погони.

Они успели разглядеть, как я, взглянув с мольбой на угрюмо нависшие тучи, вскинул одну руку к небесам, прося о помощи, – другую, вместе с книгой, прижал крепко к груди – перед тем, как исчезнуть из виду до следующей зарницы.

“Я не дам им разрушить мой мир, – повторял я себе, убеждая делать каждый следующий шаг. – Да он несправедлив, полон страданий, но я вижу в нем смеющиеся глаза моей жены, вкус теплого хлеба из детства, прохладные ладошки дочери и ее шепот, убаюкивающий мою разболевшуюся голову, а еще радость моих родителей при виде меня”.

Эти воспоминания толкали меня вперед.

В ожидании сына, выходили мои старики из своего домика, садились перед калиткой и, неспешно перекидываясь фразами, наблюдали за жизнью соседей и играми чужих детей в пыли.

Наконец солнце пряталось за домами, прощальным багрянцем раскрашивало крыши, отставшим лучом ласкало верхушки деревьев и окончательно уступало власть луне.

Наступала пора и моим старикам возвращаться в дом.

Давно прошли те времена, когда молодой и сильный отец кружил мать по комнате. Я бегал вокруг них, радовался и не знал, как бы мне вклиниться, схватить их и покрепче прижаться, чтобы никогда-никогда не отпускать, ведь в этом тройном объятии сосредотачивалась для меня суть детского счастья.

Да, безвозвратно прошли те времена. Теперь уже мать, согбенная и седая, помогала мужу подняться, придерживала за плечи, чтобы он укрепился, почувствовал уверенность в ногах.

Он благодарно кивал, улыбался ей смущенно щербатым ртом, и медленно брели они, выбирая место для шага, в дом.

Но какова же была их радость, когда долгое ожидание заканчивалось встречей.

Увидев стариков, дочка вырывалась из наших с женой рук и бежала сломя голову, крича им на всю улицу.

Мать непременно начинала причитать и охать, чтобы та побереглась, а то, не дай Бог, ушибется.

Отец молча смотрел на быстроногую внучку, но глаза его полыхали гордостью.

А внучка, подбежав и визжа от хохота, как таран вклинивалась между сидевшими рядышком стариками. Своими ручонками она гладила, щекотала, тискала и обнимала их. Затем она выныривала из объятий, заглядывала серьезно в их лица, и все трое начинали неистово смеяться.

Подходили мы с женой, и мир ласкал всю нашу семью трогательным теплом и покоем.

“Как могу я позволить ему погибнуть? Кроме ненависти в нем есть любовь и сострадание.

И главное – в нем есть готовность отдать свою жизнь ради других.

Теперь моя семья мертва. Для меня исчезли смех, веселье, радость, но теряя любимых, мы не вправе требовать конца света для других. Наоборот, мы должны бороться за право испытать подобное счастье другими, даже теми, чья жизнь только начнется завтра или через столетия.

Ведь сдаться после утраты – это предать свою любовь к тем, кого мы потеряли. Если бы на кону стояла только моя жизнь, я бы уже упал на колени и, тяжело дыша, ждал бы преследователей, чтобы принять смерть.

“Вот и бремя Песона – не принадлежать самому себе – стало моим, – промелькнуло в голове.

Резкий боковой удар сшиб меня.

Я пролетел несколько шагов и больно ударился плечом о ствол дерева. С трудом глотая воздух, я посмотрел на обидчика.

Преследователь осклабился, предвкушая легкую победу. Он медленно, словно развлекаясь, вытащил меч из ножен.

Вдруг лицо его переменилось, когда он увидел выпавшую из моих рук книгу. Он забыл обо мне и алчно склонился над ней.

Это был мой единственный шанс. Я зачерпнул горсть грязи и метнул ему в глаза. Следом сверкнул мой кинжал в ночи.

Враг ревел, как дикая обезьяна, слепо отмахиваясь мечом, а свободной рукой вытирал глаза.

Я нырнул под клинок, проскользнул по грязи к его ногам и перерезал сухожилия на икрах. Затем перекатился на бок.

Выдох. Взмах.

Кончено.

Я подхватил сверток с книгой и бросился прочь в сторону огней города.

Позади раздались резкие выкрики. Двое преследователей мелькали среди деревьев всего в паре десятков шагов от меня.

“Господи, дай мне сил. Каждый вдох каленым прутом прожигает мою уставшую грудь”.