Андрей Коробкин – Товарищество БФБК (страница 2)
Когда очередная апелляция была отклонена, я шепнул адвокату, что мы так не договаривались, я могу напроситься на допрос к следователю и рассказать ему все, что знаю. Адвокат заверил, что исключительная мера наказания будет в ближайшее время заменена. На миг в его глазах мелькнуло что-то ехидное.
– Подъем, немедленно покинуть камеру! – криками поднял меня в эту же ночь конвой.
– Что случилось?
– Переводишься в другой корпус! Быстрей, быстрей, не разговаривать!
Я плохо соображал, меня вели по темным коридорам, лестницам, вывели в тюремный двор и запихнули в специальный транспорт – «газон» с будкой и решетками на окнах.
– Куда меня везут? – спросил я конвоиров, но они молчали.
Ворота Бутырской тюрьмы распахнулись, мы выехали на улицу, но проехали несколько кварталов и, свернув, остановились. Меня вывели из «газона», пригнув голову, я успел ее немного вскинуть и увидел большое темное здание, похожее на церковь.
– Бегом! Бегом! Не осматриваться!
С заломленными за спину руками и пригнутой головой меня бегом ввели во входную дверь. Опять плохо освещенный коридор, лестница, а затем резкий удар света по привыкшим к мраку глазам. Прищурившись, я осмотрел просторную комнату, напичканную всяким электронным оборудованием, но мне не дали хорошенько оглядеться.
– Осужденный Башмаков, садитесь в кресло, – прозвучал голос находившегося в комнате маленького человека в белом халате с противным лицом в очках.
Это было скорее приглашение, чем приказ, и я остался стоять на месте. Меня подтолкнул конвойный, и тогда я уселся в кресло, похожее на стоматологическое. На запястьях клацнули наручники, кресло трансформировалось, и я оказался в полулежащем положении. Кроме конвойных и человека в белом халате в комнате был еще подполковник и прокурор.
«Мне что, собираются среди ночи зубы сверлить?» – подумал я.
Сверху на меня начала наезжать какая-то платформа.
– Осужденный Башмаков Клавдий Иннокентьевич, ваша просьба о помиловании отклонена, – объявил человек в прокурорской форме. – Исключительную меру наказания привести в исполнение.
– Расстрельная команда где?! – крикнул я.
– У нас все намного гуманней, – услышал я последние слова на этом свете.
На меня обрушилось сияние, я закрыл глаза, тело проткнули тысячи иголок, и я исчез.
Глава 2
«Боклин»
Я словно вынырнул из воды и сделал первый вдох, наполнивший легкие блаженным кислородом.
– Первый вдох в новой жизни, – произнес кто-то надо мной и накинул сверху простыню.
– Что за хрень? – тихо спросил я. – Тот свет все же существует? А нас всю жизнь учили, что Бога нет, черта нет, ада и рая тоже нет. Эй, любезный, я в раю или в аду?
– Нет, товарищ Башмаков, вы в тысяча восемьсот девяносто шестом году.
Я сдернул с лица белое полотнище и увидел противное лицо небольшого роста человека, провожавшего меня с того света.
– Ты что, архангел? Там провожаешь, здесь встречаешь?
– Нет, я такой же путешественник во времени, как и ты.
Я приподнял туловище и осмотрелся. Я лежал под кирпичной стеной, рядом проходили одетые по-старомодному люди.
«Не ад – это уже хорошо, варить и жарить не будут, – подумал я. – Но и не рай – в прекрасных кущах не гулять, райских птиц не слушать».
– Что за здание? – спросил я. – Что за место?
– Москва, Новослободская улица, храм Всемилостивого Спаса.
Мое тело начало приходить в себя, и я наконец ощутил, что сижу на мостовой, под стенами храм, голяком лишь накрытый простыней.
– Мне что-то холодно, дай одеться во что-нибудь.
– У меня для тебя припасены вот такие классные штаны с заплатой и рубаха.
– Это рубище какое-то, – возмутился я. – Поприличней ничего не нашлось?
– Сразу видно, что ты спекулянт-хапуга. На меня, когда я сюда переместился, хоть бы кто-нибудь простынку накинул. Монахини за мной с хворостинами гонялись, думали, что я сатана. Ты, Башмаков, барин –простынку накинули, штаны с рубахой дают, а ты нос воротишь.
Еще раз повертев штаны перед глазами, я натянул их на себя под простыней, затем одел серую, зашитую в нескольких местах косоворотку.
– А на ноги что обуть? – спросил я вставая.
– Вон лапти лежат, их и обувай.
Всунув босую ногу в поношенный лапоть, я ощутил покалывание со всех сторон. Одевшись, обувшись, я еще раз осмотрелся. Вокруг ходили монахи, монашки, мужики с бородами, женщины в платках и более прилично одетые, видимо, господа. Потом я рассмотрел получше своего собеседника. Маленький, худенький человечек с неестественным сглаженным лицом и подрубленным носом. Лет ему было пятьдесят, а может, чуть побольше или поменьше.
– Тебя как звать? – обратился я к нему. – И, наконец, объясни, как я сюда попал?
– Садись слушай, разговор будет долгим, а милостыню собирать надо. Когда монетку в шапку кинут, крестись и говори: господи помилуй, господи помилуй.
– Ты тут побираешься что ли?
– Нет, блин, милостыню прошу! Ты мог и через год прибыть и через два, а может, вообще никогда, тебя могло бы в какое угодно время забросить. А жить нам на что-то надо.
– Ладно, давай рассказывай, – уселся я на бревнышко перед кинутой на землю шапкой.
– Меня зовут Роман Иванович Епишев.
– В ЦК какой-то Епишев сидит, не родственник ли тебе?
– Нет, однофамилец, не перебивай. В семьдесят седьмом году нашего века я работал старшим научным сотрудником в «Станкине». К нам пришел запрос из КГБ СССР по разработке аннигилятора органики. У нас тогда в институте помимо кафедр преподавания в лабораториях шли солидные научные разработки. Моя лаборатория размещалась в здании этого собора, при советах он был передан «Станкину». Я думаю, такие директивы из КГБ пришли во многие профильные научные заведения, но только нашему сопутствовал успех. От живой органики, помещенной в аппарат, не оставалось и следа. Мы начали проводить опыты на крысах и собаках. Когда у руля страны советов встал Андропов, к нам привезли первого человека. Это был заматерелый преступник-рецидивист, последний раз осужденный за убийство, Михаил Анатольевич Боцман. Мы его аннигилировали без остатка, на нашем рабочем кресле осталась только его одежда и золотые коронки зубов. Неживая органика и инородные тела не разлагались. Потом привезли историка Владлена Александровича Калякина. Он работал в институте марксизма-ленинизма и что-то там неправильно накалякал, да к тому же пытался передать документы сорока пятилетней давности в иностранное посольство. Его осудили за измену Родине. По идее его должны были отправить в дурдом. Туда отправляли всех, кто вздумал на шестьдесят пятом году советской власти сомневаться в правильности верности учения Маркса и Ленина. Это мог сделать только клинический идиот, но его привезли к нам, и эксперимент тоже прошел успешно. Потом был ты. Про себя ты, наверное, все знаешь.
– А как же аннигилировали тебя, чокнутый ученый? – зло спросил я, узнав, что являлся подопытным кроликом для этого придурка. – Ведь это ты придумал этот чертов прибор?
– Над ним работала вся наша лаборатория. Я лишь осуществлял общее руководство и наблюдал за работой прибора во время человеческой аннигиляции.
– Кнопочку, значит, ты нажимал? – в сердцах отвесил я человечку подзатыльник.
– Ты что руки распускаешь, идиот?! Я тебя от расстрела, можно сказать, спас, а ты дерешься!
– От расстрела?! – продолжал возмущаться я.
– Да.
– Я в другом времени, как ты говоришь, оказался – это все равно, что помереть.
– Я тут уже четыре года живу и ничего, как видишь.
– Четыре года милостыню собираешь? Это разве жизнь?
– Помимо этого я здесь тебя дурака ждал. Сюда всех аннигилированных выбрасывает.
– А кто уже тут?
– Вместе с тобой уже все. Все четыре человека, которые прошли эту процедуру. Боцман на рынке подворовывает. Калякин выучился с ятями писать и недавно устроился помощником нотариуса, а раньше на рынке грузчиком работал. Все вечером в ночлежке соберемся.
– А тебя тоже к смертной казни приговорили?
– Нет, я сам себя приговорил. Я прожил в двадцатом веке больше вас всех. Через несколько месяцев, как тебя сюда отправили, Андропов помер. Людей на аннигиляцию отправлять перестали. Потом следующий генсек Черненко через год помер. А потом пришел Горбачев с новым мышлением, и через шесть лет Советский Союз перестал существовать.
– Как перестал? Ядерная война случилась, и мы проиграли?
– Нет, распался на пятнадцать независимых государств. По факту конечно на большее, но их мировое сообщество не признало. В девяносто четвертом мне приказали лабораторию закрыть, материалы исследований передать нашим американским друзьям. После развала СССР и прекращения финансирования я был в удручающем состоянии и решил покончить с этими экспериментами раз и навсегда. Документацию на прибор всю сжег. Выставил прибор на самую большую мощность и лег вместе с тумблером включения на рабочий стол. Замкнув тумблер, я должен был замкнуть аннигилятор и тот через несколько секунд работы взорваться. Так я хотел покончить счеты с жизнью и сделать так, чтобы результаты нашей работы не достались врагам.
– И что было дальше?
– Меня выкинуло из двадцатого века сюда в тысяча восемьсот девяносто первый год.