Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 34)

Поздний вечер на девятом этаже, в царстве Миши Баженова, обычно был временем сосредоточенной, почти монашеской работы. Лаборатория синтетической химии, пахнущая спиртом, ацетоном и чем‑то едким, что не имело названия, жила по своим законам. Здесь в колбах и ретортах рождались будущие лекарства, и тишину нарушало лишь шипение горелок и постукивание стеклянных палочек о стенки склянок.

В этот раз тишину разорвал негромкий, но отчётливый звук — сухой, резкий хлопок, похожий на лопнувшую ёлочную игрушку, но с опасным, металлическим оттенком. За ним последовало шипение, подобное злобному вздоху.

Внутри картина была тревожной, но не хаотичной. В одном из боксов, отгороженных стеклянными перегородками, лопнула сложная система стеклянных трубок — «обвязка», соединявшая реактор с холодильником и скруббером. Из разрыва со свистом вырывалась струя желтоватого пара, уже заполнявшая бокс едкой дымкой. Миша Баженов, в защитных очках и прорезиненном фартуке, пытался перекрыть магистраль, но вентиль заклинило. Рядом метнулся Лев Ростов, «бериевский» инженер‑химик, его обычно невозмутимое лицо было искажено концентрацией.

— Ростов, магистраль! — крикнул Миша, откашливаясь. — И неси, нейтрализующий раствор, вон там, в шкафу! Остальные — на выход! Эвакуировать этаж!

Две лаборантки, бледные как полотно, уже бежали к выходу. И в этот момент в дверь лаборатории врезалась ещё одна фигура — майор Пётр Волков. Он был в кителе, но без фуражки, и его глаза моментально оценили обстановку: источник угрозы, направление распространения газа, людей в зоне поражения.

И тогда Волков сделал нечто, чего от него никто не ожидал. Он не пошёл докладывать по инстанции. Он не стал отдавать приказы. Он резко скинул китель, оставаясь в рубашке, и шагнул в сторону бокса.

— Ростов, дублирующий вентиль слева, под столом! — его голос, привычный командовать на пожаре или при обрушении, прозвучал чётко и спокойно. — Баженов, давайте раствор сюда! Вывести оставшихся! Выключить принудительную вентиляцию на этаже, чтобы не разнесло!

Его команды были такими же, которые отдал бы сам Лев или Миша. Но исходили они от человека в форме НКВД. И это сработало. Ростов, машинально подчинившись, нырнул под стол. Миша, уже с канистрой, бросился к Волкову. Тот взял у него тяжёлую ёмкость, не обращая внимания на брызги.

— Отходите, — бросил он Мише и, пригнувшись, двинулся к источнику выброса. Пар жёг глаза и горло. Волков, не моргнув, вылил содержимое канистры прямо на место разрыва. Раздалось шипение, более громкое, но уже без того зловещего свиста. Жёлтый пар стал рассеиваться, превращаясь в едкую, но менее опасную мглу.

Через двадцать минут всё было кончено. Угроза ликвидирована. Бокс проветривали, открыв все форточки. Волков, Ростов и Миша стояли посреди лаборатории, перепачканные химикатами, откашливаясь. Волков вытер лицо рукавом гимнастёрки, на которой теперь красовались дыры и пятна.

— Система аварийной вентиляции не рассчитана на пиковые нагрузки при разрыве магистрали под давлением, — сказал он хрипло, но совершенно деловым тоном. — Надо ставить дополнительные отсечные клапаны на каждый бокс. И пересмотреть крепления стеклянной обвязки. Стекло — не сталь, устаёт. Завтра дам список оборудования, которое можно снять со складов нашего ведомства. Есть клапаны немецкие, трофейные, очень надёжные.

Миша Баженов, сняв очки и протирая слезящиеся глаза, смотрел на Волкова не как на надзирателя, а как на коллегу, который только что прошёл через бой.

— Спасибо, майор, — хрипло сказал он. — Вы… вы знаете, где дублирующий вентиль.

— Читал проект лаборатории, — сухо ответил Волков. — Моя работа — знать слабые места. А сегодня слабым местом оказалась не охрана, а трубка. — Он посмотрел на свои испорченные руки. — Всё. Доклад о происшествии подготовлю. Вам, Михаил Анатольевич, советую всех, кто был в контакте, прогнать через санпропускник. Эти пары не полезны для здоровья.

Он кивнул и вышел, оставив за собой запах химии и молчаливого уважения. Для Миши и лаборантов майор Волков в эту ночь перестал быть «чекистом». Он стал тем, кто в критический момент работал рядом, пачкал руки и решал проблему. Самый сильный аргумент в мире «Ковчега».

Субботнее утро на берегу Волги было холодным и безветренным — редкая удача для октября. Лев организовал выезд с точностью военной операции. Две «полуторки», набитые не пациентами, а титанами советской медицины, которые ворчали и ёжились от утреннего холода.

— Я за тридцать лет практики вскрыл две с половиной тысячи брюшных полостей, — брюзжал Сергей Сергеевич Юдин, с отвращением разминая в пальцах червяка. — И ни разу не видел там рыбы. Зачем мне этот атавизм? Я лучше бы десять аппендицитов прооперировал, пользы больше.

Рядом Фёдор Григорьевич Углов, аскетичный и прямой, как штык, уже закинул спиннинг с солдатской чёткостью.

— Сергей Сергеевич, чтобы руки не забыли, что могут делать что‑то кроме держания скальпеля, — отрезал он. — А то скоро дрожать начнут от одних бумаг. Здесь хоть нагрузка равномерная.

Александр Николаевич Бакулев, Петр Андреевич Куприянов и Юрий Юрьевич Вороной молча расставляли удочки, с видом людей, выполняющих неясную, но обязательную процедуру. Лев наблюдал за ними, улыбаясь про себя. Он не ждал от них восторгов. Он ждал именно этого — неохотное и ворчливое принятие. Процесс был важнее результата.

Первый час прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь плеском воды и редкими проклятьями, когда запутывалась леска. Морщины на лицах хирургов, привыкшие складываться в гримасы концентрации или усталости, постепенно разглаживались. Взгляд, обычно устремлённый внутрь тела или в микроскоп, теперь рассеянно блуждал по серой воде, следил за поплавком. Это была не медитация, а просто остановка. Отключение.

И тогда, неожиданно, Бакулев, не отрывая глаз от своего поплавка, сказал:

— А помните, в сорок втором, поступил ко мне боец со сквозным пулевым ранением грудной клетки? Пневмоторакс, лёгкое как тряпка… Все указывало на эмпиему. А антибиотика под рукой кот наплакал…

— Помню, — отозвался Куприянов. — Ты тогда рискнул, дренаж поставил не по учебнику, а выше. Все говорили — не выживет.

— Выжил, — сказал Бакулев. — Выписался через месяц. Прислал потом письмо, что снова в строю. Вот иногда думаю: мы тут, в «Ковчеге», новые аппараты изобретаем, лекарства синтезируем. А самая большая победа — та, которую одержал вот так, почти голыми руками. Когда каждый грамм знания и смекалки на счету.

Разговор не стал бурным. Он тек медленно, как сама река. Вороной рассказал про первую трансплантацию, которую они с Львом пытались провести, и горький урок отторжения. Юдин, к всеобщему удивлению, вспомнил смешной случай, как на операцию принесли пациента с «острым животом», а оказалось, что тот просто наелся зелёных яблок и испугался колик.

Они спорили, иронизировали, приводили примеры. Но это было не совещание, не научный диспут. Это был разговор врачей вне стен института, вне иерархии и регалий. Лев почти не говорил. Он сидел, курил самокрутку и наблюдал, как напряжение покидает их плечи, как глаза, привыкшие к яркому свету операционных, щурятся от солнца, отражающегося от воды.

К полудню улов был, по правде сказать, скромным: несколько плотвичек и одна приличная щука, которую вытащил Углов с таким же точным, экономным движением, как накладывает шов.

— Ну, вот, — сухо заметил Юдин, глядя на улов. — Теперь хоть есть доказательство, что время потрачено не только на болтовню. Хотя болтовня, признаюсь, была любопытной.

Они возвращались усталые, пропахшие рыбой, водой и дымом костра. Никто не говорил о «терапии» или «реабилитации». Но Лев видел: они вернулись другими. Не помолодевшими — это было бы слишком сильно. Но немного более цельными. Связь, восстановленная не через общую грандиозную задачу, а через общую простую усталость и тихий разговор у костра, оказалась прочнее любых планерок.

Тот же вечер, но в другом измерении. В квартире Льва и Кати, в тёплом свете настольной лампы, собрался «женский совет». Формальным поводом было обсуждение деталей встречи Леши: что шить, что перешивать, как украсить отдельный зал в столовой. Реальной же целью была групповая психотерапия, проводимая через самые простые действия.

Катя, Варя, Даша, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Груня Ефимовна Сухарева сидели за большим столом. Перед ними лежали лоскуты ткани, нитки, ножницы. Ермольева, с хирургической точностью пришивавшая пуговицу к новой скатерти, ворчала:

— Совершенно не понимаю, зачем мне, микробиологу, шить эти занавески. У меня в инкубаторе три штамма актиномицетов требуют ежечасного наблюдения, а я здесь пуговицы пришиваю. Это растрата кадров высшей квалификации.

— Зина, это называется «ручная моторика и переключение внимания», — не поднимая глаз от вязания, сказала Сухарева. — Профилактика профессиональной деформации. Ты же не хочешь, чтобы твои руки разучились делать что‑то кроме посева в чашки Петри? А то будешь как наш Сергей Сергеевич, который ложку‑то вчера за обедом держал, как скальпель.

Все тихо засмеялись. Варя и Даша, более привычные к бытовым задачам, делились новостями «Ковчега»: в детском саду опять карантин по ветрянке, в магазин завезли непонятные мясные консервы, похожие на тушёнку, но без маркировки.