Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 33)

— Восемнадцать месяцев на бумажки? — Его голос, грубый от постоянного напряжения, прозвучал как выстрел. — Да за это время, я тебя уверяю, Виктор Ильич, можно было бы пол‑Ковчега' отгрохать! Из того, что под рукой! Мы же не Эльбрус двигаем, а городок строим. Что там рисовать‑то полтора года?

Колесников, худой, с лицом аскета‑инженера, вздохнул. Он был из породы людей, для которых нетерпение — главный враг точности.

— Александр Михайлович, — заговорил он терпеливо, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее. — Если мы за год нарисуем криво, вы будете десять лет перестраивать. И дороже выйдет. Фундамент «улицы здоровья» — это не просто траншея. Это заглублённая галерея шириной в шесть метров, с двумя уровнями коммуникаций, дренажем, вентиляцией и заделкой от грунтовых вод. Малейшая ошибка в геодезии — и через год у вас просядет пол‑клиники. Каждый узел инженерных сетей — электрика, отопление, канализация, тот же газ, если его проведут — это сотни листов спецификаций, согласований с ГОСТами, расчётов нагрузок. Без этого ни один снабженец гвоздя не отпустит. А вы говорите — грохать.

Сашка мрачно уставился на чертёж, словно пытаясь силой взгляда заставить линии сложиться быстрее. Лев наблюдал за ним, понимая его ярость. Сашка был человеком действия: увидел проблему — решил, нужна вещь — достал, сломалось — починил. Эта бумажная волокита, эта «возня с цифирью» была для него пыткой. Но Лев видел дальше. Он помнил, как в его прошлом мире спешка на стройках оборачивалась трещинами в панелях, текущими крышами, вечными переделками. Здесь, в «Ковчеге», таком хрупком и важном, подобная халтура была равносилена диверсии.

— Восемнадцать месяцев — это много, — спокойно сказал Лев, и все взгляды обратились к нему. — Но Колесников прав. Это тот случай, где семь раз отмерить — не наш принцип, нам надо семьдесят. Мы закладываем фундамент на десятилетия. Лучше потратить лишние полгода на бумаги, чем потом десять лет латать дыры. — Он подошёл к столу, положил ладонь на край ватмана. — Виктор Ильич, Павел Андреевич, ваша задача — сделать документацию безупречной. Все ресурсы, какие нужны — люди, свет, бумага, да вообще что угодно — будут. Саша. — Он повернулся к другу. — Твоя задача — к весне-лету сорок пятого подготовить строительную базу здесь, на месте. Бетонный узел, лесопилку, склады, временные общежития для будущих рабочих. И начинай растить свои кадры. Бери ребят из ремонтных цехов, учи. К маю мы должны быть готовы не просто к закладке первого камня, а к непрерывному, организованному процессу.

Сашка тяжело дышал, но кивнул. Бунт прошёл, осталась концентрация. Он уже мысленно составлял списки, искал места для бетономешалок, решал, кого поставить прорабом. Это была его стихия — организация хаоса в работающую систему.

— Понял, — буркнул он. — К весне будет. Только чтоб эти твои рисовальщики к тому времени хоть стены нам нарисовали, а не только фундамент.

— Нарисуем, — сухо пообещал Сомов, делая пометку в блокноте.

Лев снова посмотрел в окно. Мысленный кирпич, витавший в воздухе, начал обрастать первой, самой скучной и необходимой плотью — цифрами, датами, фамилиями ответственных. Гигантский маховик «Здравницы» с скрипом, но начал движение. Он отнял у этого процесса полтора года. Но в этой задержке была не медлительность, а та самая инженерная ответственность, которую он, Иван Горьков, считал утраченной в своём времени. Здесь, в сорок четвертом, её приходилось создавать заново. Ценой времени.

Вечер того же дня застал Льва и Катю в их кабинете, который давно превратился в общую жилую и рабочую территорию. На столе, заваленном бумагами, стоял недопитый чай в стаканах, уже холодный. Катя, склонившись над списками снабжения, вдруг отложила карандаш и посмотрела на мужа. Её взгляд был не деловым, а глубоко личным, слегка тревожным.

— Лёва, я хотела поговорить о Леше, — тихо сказала она. — Ноябрь‑декабрь уже скоро.

Лев оторвался от отчёта по фармакологическим испытаниям. Мысль о брате жила в нём фоном, тихим, но постоянным ожиданием. Он кивнул.

— Скоро. Надо готовиться к возвращению.

— Не только нам, — Катя провела рукой по лбу. — Всей командой. Они ждут его не меньше нашего. Для Сашки он — как младший брат, которого он не досмотрел. Для Миши — единственный друг, с которым можно было молчать о химии. Для всех нас… — Она замолчала, подбирая слова. — Он часть дома. И дом должен быть готов его принять. Не как генерала‑героя, а как нашего Лешку.

Лев почувствовал, как громада «Здравницы», газового проекта, всех этих планов и сроков, на мгновение отступила, став чем‑то далёким и абстрактным. А вот эта задача — вернуть человека в его дом — оказалась невероятно плотной, конкретной и сложной. Как сложнее всего бывает не сделать открытие, а просто поговорить с близким, которого не видел годы.

— Предлагаю устроить встречу в нашем кафе, — сказал Лев. — Не в актовом зале, не парадный ужин с речами. В столовой, в отдельном зале. Только свои. Чтобы было по‑домашнему.

— Это я уже обдумала, — Катя улыбнулась, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк организатора. — Еда должна быть лучшей. Что‑то настоящее, по душе. Я поговорю с Варькой и Дашей. Создадим что‑то вроде… женского совета по этому празднику. — Она произнесла это без иронии, с лёгкой улыбкой. — И есть ещё квартира. Его квартира. Она же стоит закрытая все это время. Надо не просто убрать, а обновить. Сделать обжитой. Чтобы пахло не затхлостью, а… жизнью.

— Сашка возьмётся за мужскую часть, — сказал Лев. — Проверит сантехнику, проводку. А вы с девчатами — за уют.

Они помолчали. За окном спускались синие сумерки, в которых уже зажигались первые огни «Ковчега». Лев думал о парадоксе: строительство «Здравницы» — проект на десятилетие, который изменит жизнь тысяч. Возвращение Леши — проект на месяц. И почему‑то второй сейчас казался сложнее, ответственнее и неизмеримо важнее первого. Потому что в нём не было чертежей и смет. Только живая, хрупкая человеческая материя.

На следующий день в кабинет Льва вошёл человек, которого он ждал с особым чувством — смесью делового интереса и почти мистического трепета. Измаил Ибрагимович Енгуразов, геолог, был худым, смуглым, с глазами, в которых горел не спокойный свет знания, а настоящий, фанатичный огонь первооткрывателя. Ему было около тридцати пяти, но глубокие морщины у рта и на лбу говорили о годах, проведённых не в кабинетах, а в полевых партиях.

— Товарищ Борисов, — заговорил он сразу, без преамбул, голосом, в котором слышался лёгкий волжский говорок. — Я до сих пор не вполне понимаю, почему мои старые отчёты по возможным газоносным структурам в Саратовском Поволжье вдруг вызвали интерес на таком уровне. Их в сорок первом положили под сукно. Сказали — нет там ничего, пустая трата времени и ресурсов.

Лев указал на стул. Он видел перед собой не просто специалиста. В реальной истории, Енгуразов всё‑таки добился своего, и Елшанское месторождение дало газ уже в 1942‑м. Здесь, в этой реальности, что‑то пошло иначе. Тот самый эффект бабочки, о котором не так давно думал Лев.

— Время изменилось, Измаил Ибрагимович, — сказал Лев. — Стране нужна энергия. Уголь и нефть — это хорошо, но газ — это будущее. Чище, эффективнее, его можно транспортировать по трубам прямо к заводам и котельным. Ваши расчёты… они показались мне убедительными.

— Это не просто расчёты, — оживился Енгуразов, его глаза загорелись. — Это анализ кернов, данные сейсморазведки, которые мы вели ещё до войны! Я уверен, что на глубине 800‑1200 метров в терригенных отложениях каменноугольного периода под Елшанкой лежит не просто газоносный пласт, а целая залежь! Но для подтверждения нужна глубокая разведочная скважина. А это оборудование, люди, время…

Лев слушал, кивая. И в какой‑то момент, движимый знанием, которое он не мог объяснить, задал вопрос:

— А как насчет пород‑покрышек? Вас не смущает возможное наличие там соляных куполов? Они могут создавать идеальные ловушки, но и осложнять бурение.

Енгуразов замер, уставившись на Льва с таким изумлением, будто тот только что процитировал ему личный дневник.

— Вы… откуда вы знаете про соляные купола в том районе? — спросил он почти шёпотом. — Эти данные ни в одном открытом отчёте не фигурируют. Это моя личная гипотеза, основанная на аналогиях с Уралом!

Лев внутренне сжался. Перегнул. Знание Горькова снова вылезло наружу. Пришлось отступать.

— Интуиция, основанная на общих геологических принципах, — сухо отрезал он. — Не важно. Важно вот что. Вы получите всё необходимое для экспедиции. Буровую установку «Уралмаш» прототип, еще не вошедший в серию, транспорт, горючее, пайки для команды. Ваша задача — к новому, сорок пятому году дать однозначное заключение: есть промышленный газ или нет. Остальное — не ваша забота. Трубы, сварка, согласования с наркоматами — это наш с инженерами фронт.

Лицо Енгуразова озарилось. Это была минута, ради которой жил любой учёный — когда его идея получала шанс на воплощение.

— Дайте мне два месяца на подготовку и полевой сезон до заморозков, — страстно сказал он. — К декабрю я дам вам ответ.

— Договорились, — Лев протянул ему руку.

После ухода геолога Лев долго сидел в тишине. Он запустил ещё один маховик. Теперь, если всё пойдёт как надо, к «Ковчегу» и будущей «Здравнице» придёт не просто тепло, а символ новой эпохи — газовая артерия. Но это было делом будущего. Сейчас же его личное участие в «газовом фронте» заканчивалось. Он сделал самое главное — дал идее ход и ресурсы. Остальное зависело от таланта Енгуразова и тысяч рабочих, которые пойдут за ним. Лев снова почувствовал себя дирижёром, который задал темп и теперь может на время отойти, наблюдая, как оркестр играет свою партию.