Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 15)
Катя остановилась в дверях, наблюдая. Дети, около двадцати человек, сидели чинно, но в их глазах, устремлённых на тарелки, читался тот самый, особый, сосредоточенный голод, присущий только растущему организму. Агафья, ласково приговаривая, клала каждому в тарелку ложку каши. И вот тут Катя, натренированный взгляд администратора, уловила несоответствие. Ложка поварихи, хоть и была полной, но… не той. Не той мерой. Она клала чуть больше.
Сердце Кати сжалось. Она подождала, пока Агафья, закончив с детьми, принялась раскладывать кашу в миски для персонала — воспитательниц и нянечек. И здесь ложка стала другой — меньше, с горкой, которая легко осыпалась. Порция для взрослых была заметно скромнее.
Катя вошла в столовую. Звякнула ложка о край котла. Агафья обернулась, её улыбка на миг застыла, затем стала ещё шире, но в глазах мелькнула тревога.
— Екатерина Михайловна! Здравствуйте! Проверяете? Всё по норме, всё честно!
— Агафья Степановна, — голос Кати прозвучал ровно, профессионально, но внутри всё оборвалось. — Норма на ребёнка — сто двадцать граммов каши на выходе. Норма на сотрудника — сто пятьдесят. Покажите, пожалуйста, вашу раздаточную ложку и мерный стакан.
Лицо поварихи опало. Она молча протянула ложку и жестяной стакан с нанесёнными рисками. Катя взяла чистую тарелку, сбросила на неё ложку каши из котла, затем — ещё одну, «взрослую» порцию. Подошла к небольшим лабораторным весам, стоявшим тут же, на подоконнике — их принесли сюда специально для контроля.
Тишина в столовой стала звенящей. Дети перестали есть, наблюдая широкими глазами. Воспитательницы замерли.
Весы подтвердили догадку. Детская порция — около ста тридцати граммов. Взрослая — едва сто сорок. Разница — не в пользу взрослых, но и детская норма была превышена за счёт взрослых.
— Вы кладёте детям больше нормы, — констатировала Катя, и её собственный голос показался ей чужим, металлическим. — За счёт урезания порций персоналу.
Агафья вспыхнула, её добродушие испарилось, сменившись обидой и злостью.
— Да они же дети! — вырвалось у неё. — Маленькие, растущие! Им нужно! А мы, взрослые, — потерпим! Вы же сами говорили — приоритет детям! Я ж не себе, я им!
— Приоритет — это не значит нарушать утверждённый расчёт! — Катя повысила голос, и сразу же одёрнула себя. Она видела, как вздрогнула одна из девочек за столом. Она сделала паузу, снова заговорила тише, но твёрже. — Утверждённый расчёт — это баланс. Если каждый повар в каждом цехе будет «добавлять детям», то через неделю у нас не останется ничего ни для детей, ни для взрослых! Вы создаёте дефицит в другом месте! Вы понимаете, что из-за этой вашей «добавочки» кто-то из рабочих в мастерской или санитарок в отделении сегодня не получит своих ста пятидесяти граммов? И ослабнет. И может уронить аппарат, недосмотреть за больным, совершить ошибку!
Агафья стояла, упёршись руками в боки, её губы дрожали.
— Цифры, цифры! Вы все цифрами мыслите! А про душу забыли! Я этих ребятишек каждый день кормлю, я вижу, как они ложки вылизывают!
Катя закрыла глаза на секунду. Она тоже это видела это каждый день. И каждый день ей хотелось разрешить добавить, дать больше, накормить досыта. Но холодный, чудовищный расчёт, который она вела вместе с Львом, не позволял.
— Агафья Степановна, — сказала она, открыв глаза. В них уже не было гнева, только усталая, бесконечная тяжесть. — С сегодняшнего дня вы отстраняетесь от раздачи. Переводитесь на чистку овощей. Раздачу будет вести другой человек по весам, под контролем воспитателя. Вас это не устраивает — можете написать заявление. Такой же контроль вводится во всех столовых и на раздаче для сотрудников.
Она видела, как по лицу поварихи катится обильная, горькая слеза. Та отвернулась, с силой швырнула половник в котёл.
— Хорошая вы, Екатерина Михайловна, правильная… и бессердечная.
Катя не ответила. Она повернулась и вышла из столовой. За спиной услышала сдавленные всхлипы Агафьи и тихий, испуганный плач одного из детей. Её собственное горло сжалось тугим спазмом. Она прошла по коридору, свернула за угол, в пустой хозяйственный чулан, и только там, в полутьме, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, дала волю слезам. Беззвучным, яростным, душащим. Она сжимала кулаки, чтобы не закричать.
Она не знала, сколько простояла так. Пока приступ не прошёл, оставив после себя пустоту и холодное, тошное чувство стыда. Она умылась ледяной водой в раковине для уборщиц, поправила волосы и вышла в коридор с тем же каменным, непроницаемым лицом.
Вечер в их квартире был тихим, напряжённым. Андрей, накормленный своей, строго отмеренной порцией, играл в углу с деревянным конструктором. Марья Петровна, мать Кати, ворчала на что-то у плиты, пытаясь из скудных остатков состряпать что-то съедобное для взрослых. Лев пришёл поздно, с тёмными кругами под глазами и пальцами, испачканными чернилами.
Они поели почти молча. Потом, когда Андрея уложили спать, а Марья Петровна ушла к себе, Катя не выдержала. Она стояла у окна, глядя на тёмные огни «Ковчега», и её плечи вдруг затряслись.
— Лев… Я сегодня отчитала повариху в детсаде. За то, что она детям клала лишние десять граммов каши. За счёт своего персонала. Она назвала меня бессердечной. И она права.
Он подошёл сзади, не касаясь её.
— Что ты сделала не так? Согласно регламенту.
— Всё правильно! Всё по регламенту! — она обернулась, и её глаза снова блестели от слёз, но теперь это были слёзы ярости и беспомощности. — Я превратилась в контролёра, в распределителя крох! Я высчитываю граммы, пока дети вылизывают тарелки! Я отнимаю еду у тех, кто сам еле стоит на ногах! Разве для этого мы всё строили? Чтобы стать надсмотрщиками в казарме выживания?
Лев смотрел на неё, и в его взгляде не было утешения. Была та же суровая, неумолимая ясность, с которой он оперировал на столе или принимал стратегические решения.
— Катя, — сказал он тихо. — Ты помнишь сортировку раненых в Халхин-Голе? И здесь, в сорок первом, когда поступали эшелоны?
Она кивнула, не понимая.
— Там тоже был регламент. «Ходячие», «носилочные», «безнадёжные». И тоже приходилось принимать чудовищные решения. Отправлять одного, ещё живого, в палату для умирающих, чтобы спасти двоих других, у которых был шанс. Это называлось «медицинская логика». А по сути — то же самое, что делаешь ты. Ты не надсмотрщик. Ты — хирург. Хирург, который вынужден отрезать гангренозную ткань, чтобы спасти организм в целом. Если мы сейчас дадим слабину, если разрешим каждому «добавить от сердца», через месяц у нас не будет ни каши для детей, ни сил у персонала их охранять и лечить. Это та же цена. Этическая цена выживания. Ты платишь её сейчас, чтобы завтра эти дети не голодали по-настоящему.
Его слова не утешили. Они как ножом срезали иллюзии, оставляя голую, неприкрытую правду. Катя смотрела на него, и гнев в ней понемногу угасал, сменяясь ледяным, беспросветным пониманием.
— Иногда мне кажется, — прошептала она, — мы строим не медицину будущего, не университет… а просто очень эффективную, очень жестокую казарму. С лабораториями.
— Сначала казарма, — безжалостно согласился Лев. — Потом — казарма с лабораторией и теплицей. Потом — научный городок. Потом, может быть, и университет. Другого пути нет, ты же знаешь. Мы не можем обмануть физику. Энергию и массу. Мы можем только перераспределять их с минимальными потерями. И ты делаешь именно это, не кори себя. Если уж быть надсмотрщиком, то самым эффективным. Если уж отмерять по граммам, то так, чтобы эти граммы сохранили максимум жизней.
— Завтра, — сказала она уже обычным, деловым тоном, — я проведу общее собрание заведующих столовыми и кладовщиков. Разъясню расчёты ещё раз. И введу систему взаимного контроля. Чтобы не было соблазна.
— Хорошо, — Лев отпустил её руку. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость. И огромная усталость.
Она подошла к окну, к тому же месту. Огни «Ковчега» теперь казались не просто огнями, а пунктами сложной, гигантской схемы жизнеобеспечения. И она была одним из ключевых узлов в этой схеме. Не сердцем, нет. Скорее… точным, безошибочным клапаном. Клапаном, который, возможно, и был бессердечным, но без которого вся система захлебнулась бы и остановилась.
«Сначала — казарма», — повторила она про себя. И мысленно добавила:
Глава 8
АгроКовчег ч. 3
Восьмого июня кабинет Льва на шестнадцатом этаже превратился в штаб другой войны. На огромном столе, оттеснив на край сводки по продовольствию, воцарились кипы бумаг, чертежей, фотографий, исписанных техническими пояснениями листов. Здесь не пахло ни сыростью подвала, ни едким духом гидролизата — здесь стоял тяжёлый запах типографской краски, чернил, клея и бесконечного нервного напряжения.
Лев, сняв свой белоснежный открахмаленный халат, и закатав рукава рубашки, диктовал, стоя у окна и глядя куда-то вдаль, за пределы «Ковчега», в сторону невидимой Москвы.