Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 53)

Лев заходил сюда, когда нужна была передышка от административной суеты. Здесь пахло спиртом, формалином и будущим. Он смотрел в окуляр микроскопа на кипящую жизнь в капле крови, на лейкоциты, атакующие бактерии, и чувствовал, что стоит на пороге чего-то грандиозного.

Первые данные, еще сырые и несистематизированные, уже появлялись. Пшеничнов показал ему график: у раненых с высоким титром антител к стафилококку раны заживали достоверно лучше и реже нагнаивались.

— Пока это лишь корреляция, — оговаривался ученый. — Но системность есть.

Это был маленький, но важный шаг. Первый кирпич в фундаменте новой науки.

В отделение нейрохирургии Крамера поступил лейтенант-танкист с жалобами на внезапно возникшую слабость в ногах и онемение в стопах. Сначала списали на последствия контузии. Но слабость нарастала, появились трудности с дыханием. Крамер, блестящий диагност, зашел в тупик: ни опухоли, ни кровоизлияния, ни явного повреждения спинного мозга на рентгене нет.

Льва пригласили на консилиум. Он осмотрел больного. Тот лежал, почти не двигаясь, дыхание было поверхностным.

— Полная симметричность симптомов, — пробормотал Лев. — Восходящий паралич… И проблемы с дыханием… Скажите, — обратился он к лейтенанту, — за несколько недель до этого не было ли у вас простуды, расстройства желудка? Может, укусил кто?

Лейтенант, с трудом шевеля губами, прошептал:

— Месяц назад… ушивали рану на плече… гноилась… а потом… как понос был, дня три…

Лев замер. В памяти всплыло название: синдром Гийена-Барре. Острая воспалительная демиелинизирующая полинейропатия. Аутоиммунное заболевание, часто провоцируемое инфекцией. Организм начинает атаковать собственную периферическую нервную систему.

— Это не опухоль, — сказал он Крамеру. — Это аутоиммунная атака, нервная система.

Крамер, человек старой школы, смотрел на него с недоверием.

— Ауто… что? Лев Борисович, это что же такое, фантастика какая-то?

— Фантастика или нет, но лечение одно — поддержание жизненных функций, пока организм не справится сам. Искусственная вентиляция легких, если понадобится. И время.

Больного перевели в ОРИТ к Неговскому. Лев оказался прав, через три недели медленного, мучительного выздоровления лейтенант впервые пошевельнул пальцами ног. Крамер, встречая Льва в коридоре, снял очки и протер их, что было у него высшим знаком уважения.

— Ваша «фантастика», Лев Борисович, сработала. Парень будет жить. И, кажется, даже ходить.

В терапевтическое отделение поступила женщина, эвакуированная с завода. Жалобы на резкую слабость, головокружение, одышку при малейшей нагрузке. Кожа — бледно-лимонного оттенка. Виноградов заподозрил гемолитическую анемию, но причина была не ясна. Стандартное лечение не помогало.

Лев, просматривая ее анализ крови, заметил странность: кроме анемии, был выраженный лейкоцитоз и тромбоцитоз. Картина напоминала что-то знакомое, но не укладывалась в стандартные рамки. Он пришел в палату. Женщина, лет сорока, слабая, апатичная, отвечала односложно.

— Скажите, на заводе вы с какими химикатами работали? Красили что-нибудь? Растворители?

— Нет… детали собирала… для танков… — голос ее был тихим, прерывистым. — А до войны… на мебельной фабрике работала… лаком мебель покрывала… лет десять назад…

Лак, растворители, бензол. В голове у Лева щелкнуло. Хроническое отравление бензолом могло дать такую картину. Но лейкоцитоз… Он приказал сделать пункцию костного мозга, по его новой методике.

Результат оказался шокирующим для всех, кроме Льва. Гиперплазия костного мозга, огромное количество незрелых клеток. Хронический миелоидный лейкоз. Рак крови, простыми словами.

Он собрал консилиум — Виноградов, Пшеничнов, только что создававший отдел иммунологии.

— Лейкоз, — сказал Лев, и в кабинете повисла гробовая тишина. — Хронический миелоидный лейкоз. Вероятно, спровоцированный длительной интоксикацией бензолом.

— Но… лечения же нет, — растерянно проговорил Виноградов. — Это смертный приговор.

Лев смотрел на микроскопический препарат, усеянный опухолевыми клетками. Да, в его время эту болезнь лечили таргетными препаратами, трансплантацией костного мозга. Здесь, в 1943-м, они были бессильны. Они могли лишь ненадолго продлить ей жизнь с помощью переливаний крови и симптоматической терапии.

— Смертный приговор, — тихо согласился он. — Но теперь мы хотя бы знаем имя палача. И можем попытаться найти против него управу. Когда-нибудь.

Это было горькое знание.

Редкий спокойный вечер. Лев пришел домой затемно, Катя разогрела ужин. Андрюша сидел на ковре и что-то сосредоточенно рисовал карандашами. Лев присел рядом, с наслаждением потягиваясь — все тело ныло от усталости, но это была приятная, «рабочая» усталость.

— Что рисуешь, сынок?

— «Ковчег», — не отрываясь от бумаги, ответил сын. — И нас с Наташкой. И Степу.

Лев присмотрелся. На рисунке, рядом с узнаваемым зданием института с пропеллером на крыше, стояли два схематических человечка — большой и маленький, держащиеся за руки.

— А это кто?

— Это ты и Степа, — простодушно объяснил Андрей. — Варя сказала, ты ему помог. Он теперь наш.

Лев смотрел на детский рисунок, на эти две фигурки, и комок подкатил к горлу. Дети, они как барометр. Они впитывали не только ужасы войны, доносившиеся по радио и слышные в разговорах взрослых, но и эти тихие истории спасения. Они видели самое главное.

Позже, когда Андрей уснул, Лев и Катя сидели на кухне при тусклом свете настольной лампы.

— Громов говорит, Берлин возьмут к лету будущего года, — тихо сказал Лев.

Катя вздохнула, обвивая пальцами кружку с остывшим чаем.

— Я почти не могу в это поверить. И… страшно, что будет после?

— Будем восстанавливать страну, — ответил он, глядя в темное окно. — И «Ковчег» будет в первых рядах. Нам предстоит борьба с последствиями войны. С инвалидностью, с инфекциями, с психическими травмами. Работы хватит на десятилетия.

Он говорил, а сам думал о лейкозе, о котором они сегодня узнали, о трансплантологии, об иммунологии. Война заканчивалась. Но его война — война со смертью и болезнями — только меняла фронты.

Последний день сентября выдался прохладным и ветреным. Лев, Катя и Громов поднялись на крышу «Ковчега». Сверху открывался вид на Волгу, уже тронутую первым ледком, и на огни города-спутника, выросшего вокруг института.

— Итоги третьего квартала, — начал Лев, опираясь на парапет. — Управленческие: пропускная способность выросла на тридцать процентов. Мы доказали, что организация — такая же наука, как хирургия.

— Психиатрические, — подхватила Катя. — Степан начал произносить отдельные слова. Протокол «островков тепла» дает обнадеживающие результаты еще в семи случаях. Мы учимся лечить не только тела.

— Научные, — закончил Лев. — Создан и начал работу отдел иммунологии. Получены первые практические данные. Мы больше не боремся со следствиями вслепую, мы начинаем понимать причину.

Громов, молчавший все это время, кивнул. Его китель вздувался от порывов ветра.

— Наверху высоко оценили ваши отчеты. Ваши методики по сортировке и работе МХГ применены к внедрению во всех тыловых госпиталях. Вы не просто лечите, Борисов, вы меняете систему. Я горжусь, что знаю вас лично.

Лев смотрел на огни «Ковчега», горящие в ночи ровным, уверенным светом. Он больше не сомневался. Они создавали не просто госпиталь. Они создавали систему. Систему спасения, основанную на трех китах — научной мысли, четкой организации и простой человечности. Систему, которая должна была пережить войну.

— Мы выиграли лето, — тихо проговорил он, больше для себя. — Впереди осень, а там и зима. Последняя военная зима?

Ветер сорвал его слова и унес в темноту, над широкой, несущей свои воды к Каспию рекой. Война еще не кончилась. Но будущее, которое он когда-то знал, было уже не единственно возможным. Они сами прокладывали ему дорогу.

Глава 25

Сетка, карточки и тень

Екатерина Михайловна Борисова сидела за столом в своем кабинете заместителя главного врача по лечебной работе, заваленном папками и сводками. Лев, войдя, сразу по её осанке понял — есть проблема.

— Третье и седьмое хирургические, — Катя без предисловий протянула ему листок, исписанный столбцами цифр. — Посмотри на динамику послеоперационных пневмоний. В других отделениях — в рамках статистической погрешности. Здесь же устойчивый рост, какой-то локальный очаг.

Лев взял листок. Цифры говорили сами за себя. Не эпидемия, но тревожный, стабильный сигнал, закономерность.

— Это не случайность, — отчеканил он, откладывая сводку. — Это системный сбой, который мы не видим, потому что не можем его увидеть. Где наши истории болезней? Настоящие, развернутые?

Катя вздохнула и устало потёрла переносицу.

— В подвале, Лев. В архиве. Там тысячи карт, десятки тысяч. Найти что-то конкретное, сопоставить данные… Семён Семёнович, наш архивариус, он там как крот в своих бумажных норах. Он что-то помнит, но его метод — это хаос, гениальный для одного человека и бесполезный для анализа.

— Значит, нам нужно сделать этот хаос рабочим, — Лев уже поворачивался к выходу. — Или мы так и будем гадать на кофейной гуще, пока люди гибнут от того, что можно предотвратить.

Спуск в подвал «Ковчега» был похож на путешествие в иное измерение. Шум больницы, гул голосов, лязг инструментов — всё это оставалось наверху, сменяясь гробовой тишиной, пахнущей пылью, старым картоном и кисловатым запахом чернил. Длинные стеллажи, уходящие в полумрак, были забиты папками. Горы бумаги. Целые жизни, уместившиеся в несколько листов формата А4, исписанные врачебными почерками.