Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 52)

Лев, глядя на собравшихся — уставших, но внимательных хирургов, администраторов, научных сотрудников, — сказал:

— Мы не изобрели новый антибиотик. Мы не создали новый аппарат. Мы просто перестали мешать сами себе. И этим выиграли целый полк хирургов, не отозвав ни одного с фронта.

В его словах не было пафоса. Была простая, суровая констатация факта. Факта, который стоил сотен спасенных жизней.

В приемное отделение его позвал дежурный врач. Случай был не хирургический, но странный.

— Лев Борисович, посмотрите. Не знаем, что и делать.

На носилках лежал мальчик. Лет восьми-девяти. Кожа да кости, обтянутые грязной, серой кожей. На лице и руках — старые, заживающие обморожения. Физически — жив, но больше ничего. Он лежал неподвижно, глаза открыты и смотрят в потолок, в зрачках — ни искры, ни отблеска сознания. Пустота, глубокая, как колодец.

— Привезли с запада, — тихо сказал санитар. — Из Белоруссии. Деревню немцы спалили, его нашли в подпечье… рядом с трупом матери. Сидел там, наверное, несколько дней. Может, неделю.

К мальчику подошла Груня Сухарева. Она проверила рефлексы, посветила фонариком в зрачки.

— Кататонический ступор на почве пережитого психогенного шока, — ее голос был без эмоций, констатирующим. — Органического поражения ЦНС, скорее всего, нет. Мозг просто… отключился. Чтобы не сойти с ума окончательно.

Лев смотрел на этого ребенка и видел Андрюшу. Такие же темные волосы, такой же разрез глаз. Только в глазах его сына была жизнь, а здесь — выжженная пустота. Он присел рядом, заговорил самым мягким, каким только мог, голосом.

— Привет, дружок. Меня зовут Лев. А как тебя зовут?

Ответом была тишина. Он достал из кармана кусок сахара, потом — грубо вырезанного из дерева солдатика, которого ему на днях подарил сын. Протянул мальчику, пальцы не дрогнули, взгляд не сместился.

Лев почувствовал острое, до тошноты, чувство бессилия. Он мог собрать аппарат, видящий сквозь ткани. Синтезировать лекарство, убивающее любую известную заразу. А как починить сломанную душу? Его знания, вся наука из будущего, были здесь бесполезны. Он встал и отошел, сжав кулаки.

Вечером он зашел в кабинет к Сухаревой. Она писала что-то в истории болезни, над столом витал сладковатый запах.

— Груня Ефимовна, я не понимаю. Что с ним делать?

— А что вы хотите сделать? — спокойно спросила она, откладывая перо.

— Вылечить! Вернуть его к жизни!

— Вы, Лев Борисович, мыслите категориями инженера, — сказала она, и в ее голосе не было упрека. — Вы ищете сломанную деталь, чтобы ее заменить. Но душа не механизм. Иногда лекарство — не молекула, а другая душа. Дайте время. И дайте подействовать тем, кто лечит не знаниями, а собой.

Он вышел, не найдя ответа. Инженер. Да, он был инженером человеческих тел и медицинских систем. Но здесь его инженерия давала сбой.

Этим «лекарством» оказалась Варя, жена Сашки. Узнав о мальчике, которого стали называть Степаном, она, не спрашивая разрешения, стала приходить в его палату после своих смен.

Она не пыталась его «лечить», она не задавала вопросов. Она просто садилась рядом на табурет, брала его легкое, почти невесомое тело на руки, как брала когда-то Наташу, и начинала тихо качать. Она напевала бессвязные колыбельные, те самые, что пела своей дочери. Говорила с ним о чем-то простом и бытовом: о том, что Сашка опять вещи не там оставил, что Наташа нарисовала новую картину, что на обед была очень вкусная каша.

Она дарила ему тепло и не требовала ничего взамен. Прошла неделя, две. Однажды вечером, когда Варя, спев свою последнюю на сегодня колыбельную, собралась уходить, Степан вдруг резко, с неожиданной силой, вцепился пальцами в край ее халата. Он не смотрел на нее, взгляд был все так же отрешен, но его рука держалась мертвой хваткой.

Варя замерла. Потом медленно, очень медленно, снова села.

— Ничего, Степочка, ничего… — прошептала она. — Я посижу еще.

Еще через несколько дней, когда она его качала, он вдруг обнял ее за шею и прижался щекой к ее плечу. Это было первое осознанное движение. Первая победа, тихая и беззвучная, но по значимости не уступавшая взятию очередного города.

Случай со Степаном не был единичным. В палатах «Ковчега» лежали десятки контуженных, молчаливых, ушедших в себя людей. Лев, посоветовавшись с Катей и Сухаревой, издал негласный, почти кулуарный приказ: разрешить в палатах для таких больных и для детей дежурства близких родственников и сотрудников института.

— Обоснование простое, — сказал он Кате. — Мы создаем островки «домашнего» тепла. Это не лечение в чистом виде. Это среда, в которой лечение становится возможным.

Катя, всегда ценившая порядок и регламент, на этот раз безоговорочно поддержала. Она организовала процесс, составила графики, провела беседы с родственниками. Вскоре, в некогда безмолвных палатах зазвучали тихие голоса, зашуршали страницы читаемых вслух книг, запахло домашней едой, принесенной в баночках. Это был не медицинский протокол. Это был протокол человечности.

В терапевтическое отделение Виноградова поступил боец лет тридцати пяти. Высокая, до сорока градусов, температура, которая то падала, то снова поднималась, сильнейшая головная боль, боль в глазах. При осмотре Виноградов обнаружил увеличенную печень и селезенку.

— Тиф? — спросил молодой ординатор.

— Нет, анализы отрицательные, — ответил Виноградов. — И на малярию тоже, и на бруцеллез.

Больного поместили в отдельную палату, состояние ухудшалось. Появилась желтуха, признаки менингизма. Антибиотики не действовали. Виноградов, человек системного мышления, вызвал Льва.

Лев изучил историю болезни, ничего не ясно. Он пошел в палату. Боец бредил, глаза были запавшими, кожа землисто-желтой. Лев стал расспрашивать санитаров, кто и откуда его привез. Выяснилось, что часть, где служил боец, стояла в лесисто-болотистой местности под Ленинградом.

В памяти Льва, как из картотеки, выплыла информация: лептоспироз. Водная лихорадка. Характерная триада: лихорадка, желтуха, поражение почек. Переносчик — грызуны, заражение через воду или поврежденную кожу. Он приказал срочно сделать анализ мочи — там обнаружили белок и цилиндры. Почечный синдром налицо.

— Лептоспироз! — сказал он Виноградову. — Нужна реакция микроагглютинации. Срочно в лабораторию к Пшеничнову!

Диагноз подтвердился. Но время было упущено. Развилась острая почечно-печеночная недостаточность. Несмотря на все усилия — дезинтоксикацию, попытку плазмафереза с помощью собранного Крутовым по чертежам Льва примитивного аппарата, — боец умер через два дня.

Лев стоял в прозекторской перед телом. Да, он поставил редкий и точный диагноз. Но медицина сорок третьего года не имела в своем арсенале средств для борьбы с болезнью на такой стадии. Это была горькая, но важная победа диагностической мысли. И суровое напоминание о пределах их возможностей.

Смерть бойца от лептоспироза и участившиеся случаи вторичных нагноений, плохого заживления ран заставили Льва действовать. Он вызвал к себе Пшеничнова и Вороного.

— Мы боремся с инфекцией, но проигрываем вторичным нагноениям, — начал Лев, раскладывая на столе отчеты. — Мы пересаживаем ткани, но они отмирают. Я считаю, что ключ не только в антибиотиках, ключ в иммунитете. Не только в антителах к конкретной заразе, а в общих механизмах защиты. В том, как организм распознает «свое» и «чужое».

Он изложил им свое видение: создать на одиннадцатом этаже, где были свободные лаборатории, экспериментальное отделение иммунологии. На стыке микробиологии, трансплантологии и гистологии.

— Задачи, — Лев перечислил на пальцах. — Первое: изучить механизмы отторжения трансплантатов. Второе: исследовать роль местного иммунитета в заживлении ран. Третье: разработать методы неспецифической иммуностимуляции для ослабленных раненых. Четвертое: начать работы по созданию полианатоксинов — против столбняка, газовой гангрены. И, наконец, заложить основы оценки иммунного статуса. Подсчет лейкоцитарной формулы, оценка фагоцитарной активности.

Пшеничнов, микробиолог, и Вороной, хирург-трансплантолог, сначала скептически переглянулись. Иммунология в те годы была скорее умозрительной наукой.

— Лев Борисович, — осторожно начал Пшеничнов, — инструментарий для таких исследований… весьма ограничен.

— А мы его создадим, — парировал Лев. — Мы начнем с того, что есть. С микроскопов, с реактивов для серологии. Вы же видите — без этого мы будем топтаться на месте.

Вороной, всегда мечтавший о пересадке органов, вдруг кивнул.

— Он прав. Без понимания, почему организм отвергает чужую ткань, все мои операции паллиатив. Я за.

Пшеничнов, видя энтузиазм коллеги, тоже сдался.

— Ладно, попробуем. Будем искать этих… «клеток-убийц», как вы их назвали.

Так в «Ковчеге» начал формироваться новый научный фронт.

Новая лаборатория на одиннадцатом этаже напоминала муравейник. Лаборанты, под руководством Пшеничнова, титровали сыворотки крови раненых, пытаясь найти корреляцию между уровнем антител и скоростью заживления. Гистологи, присланные Вороным, часами сидели за микроскопами, изучая биоптаты отторгающихся кожных лоскутов, ища те самые «клетки-убийцы».

Вороной, с присущей ему одержимостью, ставил эксперименты на животных, пытаясь подбирать доноров для переливания крови и пересадки кожи по схожести антигенов — примитивное, интуитивное типирование.