Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 41)
Вода смыла с него не только грязь. Смыла клеймо скота, которым пытались его заклеймить орды ЕС, что вторглись на просторы его Родины. Он стоял под теплыми струями, задрав голову, и ему казалось, что с кожи слезает тонкая, невидимая корка унижения. Рядом такой же детина, бывший артиллерист, молча, с закрытыми глазами, тер себя мочалкой, будто хотел стереть кожу до мяса.
После мытья сразу — в парилку. Дышать было нечем, но это был добрый жар. Пот лился ручьями. Потом — в предбанник, прохладный, пропахший хмелем и… чем-то вареным. Сержант сразу узнал запах, он был из прошлой жизни. Раки? Откуда?
И тут Иван обомлел во второй раз.
За грубым деревянным столом сидели несколько человек. Все — в новом, как и у того парня на входе. На столе стояли глиняные кружки, а в огромном тазу дымилась гора РАКОВ. Красных, варёных.
— Садись, боец, место есть! — крикнул один, коренастый, но бодрый. — Небось, в окружении раков не лопал? На, держи.
Он протянул Ивану кружку. От неё пахло хлебом и хмелем. Пиво*, прохладное, пиво, простые человеческие радости. Иван машинально взял. Ему тут же насыпали в миску раков.
Пиво* — по разговору с Львом, Лешка Морозов ввел такое понятие, как «наркомовские сто грамм», гораздо раньше в котле, чем их введут в армии. У него не было достаточного числа политруков (психологов), дабы быстро восстанавливать психологическое здоровье бойцов, а пиво варили в городе, были и запасы спирта из которых делали примитивную «водку» размешивая с водой. Ничто не должно достаться врагу.
— Лопай, лопай, — сказал коренастый. — После бани — святое дело. Мы тут, выздоравливающие, за порядком смотрим. Да и сами не прочь лишний раз попариться, пивка дернуть, но в меру боец в меру.
Иван осторожно разломил панцирь. Мясо было уже не обжигающим, а тёплым, нежным. Он запил его глотком пива. Вкус был невероятным. Простым и божественным.
— Откуда… всё? — не удержался он.
— Раки? Из реки, само собой. Пиво — с местного заводика, ещё не разбомбили, — пояснил второй, худощавый, с забинтованной рукой. — А насчёт формы, мыла… Товарищ полковник такой приказ дал: всё, что на складах, — на бойцов. Потому что если не мы, то фрицы носить будут или их прихвостни. Лучше мы в новом походим, чем они. Логично?
Иван молча кивнул, разламывая второго рака. Логично. Железно логично.
— А как тут… воюется? — спросил он, глядя на их спокойные лица.
Коренастый хмыкнул.
— С непривычки — страшно? Не боись пехота, втянешься. Да с полковником нашим не пропадешь… Он же чекист. Не как все. Он думает на три шага вперёд. Скажет: «здесь будет прорыв», и там — прорыв, дураки немцы пошли, а мы стало быть ждем. Легко воюется, знай сполняй, что сказано. А он за нас думает: кормит, поит. И даже в баню с пивком отправляет, — он поднял кружку. — За Белосток!
Иван выпил. Разговор полился сам собой. Он, забывшись, рассказывал про дулаг, про охранников-хиви. Видел, как на лицах собеседников появлялась не жалость, а ровная, холодная ярость и ненависть к врагу. Худощавый тихо сказал:
— Ну суки, за все нам ответят. У нас полевой суд справедливый и быстрый.
После раков и пива, сытый и будто наполненный теплом изнутри, Иван вышел в раздевалку. Там уже лежали аккуратные стопки: новенькая гимнастёрка и галифе, новенькие портянки, кирзовые сапоги — целые, крепкие, новые! И сверху — бритвенный набор.
— Стричься и бриться — завтра, потом в санчасть*, — сказал дежурный, тоже во всём новом. — Сейчас — свободны. Ужин в столовой до девяти вечера. Или в кинотеатр — «Чапаева» крутят. Кто устал — сразу в казарму, отбой в десять, подъём в восемь. Но для вас отбой не нормирован можете так ложиться спать, приказ полковника*.
Санчасть*— нужно понимать в госпиталя и городскую больницу переделанную под госпиталь попало 10 000 раненных и обессиленных от голода людей. По логике после бани бы бойцов в санчасть. Но медперсонал был перегружен, потому относительно здоровых просто отмыли и накормили. Санчасть оставив на завтра.
Приказ полковника* — понятно в стандартной ситуации водят на ужин, есть отбой и подъем в положенное время. Тут прибыло 5000 относительно боеспособных пленных, людям дали неофициальный выходной, баня, кино, ужин в столовой до 9 вечера, возможность раньше отбиться поспать. Вольница первого дня, пока не сформировали подразделения. Да и тиранить людей после плена и боя не разумно.
Иван выбрал казарму. Ему показали длинный, вымытый барак. Кровати с железными спинками, чистые матрасы и белоснежные простыни. Он сел на свою кровать, проваливаясь в непривычную мягкость. Снял новехонькие сапоги, почувствовав, как ноют натруженные, но чистые ноги.
Рядом, на соседней койке, молоденький пулемётчик из его же батальона, прошедший с ним ужасы плена и штурм вражеских позиций, вздохнул счастливо:
— Кровать-то, мать её… С ума сойти. Никто бы не понял молодого паренька, но Иван понимал…
Потому сержант не ответил. Он скинул гимнастёрку, галифе, привычно обмотав портянки вокруг сапог, лёг на спину и натянул до подбородка свежую простыню, пахнущую солнцем. Сквозь открытое окно доносились звуки почти мирного города: гул моторов с рембазы, далёкие команды, смех. Не было воя «штук», не было разрывов. Была тишина.
Он закрыл глаза. В голове, где ещё утром жили только голод, злоба и животный ужас, теперь звучали простые слова: «…всё на складах — на бойцов…», «…чекист, он думает вперёд…», «…фрицы за них ответят…».
И впервые за много-много дней — с того самого чёрного июня — Иван уснул не потому, что свалился без сил, а потому что ему захотелось спать. Уснул сытым, вымытым, в новой форме, на чистой постели. Зная, что его не разбудят ни крики, ни пинки. Подъём — в восемь.
Последней мыслью, уплывающей в тёплый мрак, было тихое, ясное понимание: он снова человек. И завтра он будет воевать не как загнанный зверь, а как боец Рабоче Крестьянской Красной Армии. За всё это, за баню, за раков, за простыню и за того полковника, который всё это устроил. Из таких вот мелочей складывалось огромное слово Родина…
9 июля 1941 года, 07:00. Казарма 2-го сводного батальона, Белосток.
Ивана разбудил не горн, а непривычная тишина и свет из окна. Он лежал, не двигаясь, несколько секунд, привыкая к ощущению чистой простыни под телом и странной лёгкости в голове. Не было того каменного кома усталости. Потом вспомнил: подъём в восемь. Но вокруг уже шевелились, шёпотом переговаривались.
— Слышал? Парад будет! — прошипел сосед, пулемётчик Петька.
— Какой ещё парад? — недоверчиво пробормотал кто-то.
— Говорят, пленных по главной гнать будут. И технику нашу всю покажут. Полковник приказал. В девять уже начало!
Суета стала нервной, радостной. Ровно в восемь в дверь вошёл старшина — не вчерашний, а новый, тоже во всём новом, с невозмутимым лицом старого служки.
— Подъём! Умыться, построиться за десять минут! На завтрак — тридцать минут! В девять — всем на площадь!
Завтрак был в той же солдатской столовой, но для вчерашних пленных — это был не просто преим пищи, а настойщий праздник. Пиршество! Длинные столы ломились. В центре каждого — горы нарезанного белого хлеба. Рядом — целые брикеты сливочного масла, жёлтого, душистого. Чайники с крепким, сладким чаем. Миски с дымящейся пшённой кашей, куда каждый клал по своему усмотрению масла — ложку, две, полпачки. На отдельном блюде — румяное сало, тонко нарезанное сало, которого бери сколько хочешь, как и хлеба. Бойцы не знали и не могли знать, что в свинарник, севернее города попало несколько артиллерийских снарядов фрицев. Теперь свинины и сала было в изобилии, не съедят они съедят немцы, ну или просто протухнет под жарким летним солнцем.
— Бери, не стесняйся! Хлеба — сколько влезет! — кричали дневальные, сами намазывая на ломти масло сантиметровым слоем.
Иван ел медленно, смакуя. Хлеб был мягким, масло таяло во рту. Он запивал его глотками сладкого чая и чувствовал, как силы, настоящие, а не от адреналина, наполняют тело. Вокруг него такие же, как он, вчерашние пленные и окруженцы, ели молча, с каким-то благоговейным ужасом. Кто-то украдкой прятал кусок сала в карман, но тут же, оглядевшись, стыдливо доставал и съедал. Не потому, что останавливали или осуждали. Просто возвращалась человеческое достоинство, гордость…
08:40. Их выстроили и повели не на плац, а прямо в город, к центральной площади. Улицы были полны народу. Не только солдаты. Женщины в платках, старики, дети — всё, кто остались в живыми в Белостоке, высыпали посмотреть. Воздух гудел от приглушённого говора, смеха детей, нервного ожидания. Ивана и его товарищей втиснули в первые ряды зрителей у самого края мостовой.
Он огляделся. Напротив, на импровизированной трибуне, сооружённой на базе грузовиков ЗИС, стояла группа командиров. В центре, в простой гимнастёрке, но с таким видом, будто на него смотрит вся страна, — полковник Морозов. Рядом — майор Орлов, командир танкистов, суровый и подтянутый; начальник артиллерии, начальник ПВО. Все — без лишних регалий, но с такими лицами, что было ясно: эти люди отвечают здесь за всё.
Ровно в 09:00 с западного конца площади раздалась команда, и на неё въехал командир парада. Это был капитан Ветров — тот самый, о котором шёпотом говорили в бане. Он сидел верхом на коне. На гнедом, крупном жеребце. Сидел легко, по-кавалерийски, и от его вида, такого неожиданного и древнего, веяло чем-то былинным.