Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 40)

Он положил трубку и посмотрел на Чеканова.

— Ваша проверка окончена, товарищ. Вам надлежит вернуться в свое управление. Вопрос будет урегулирован.

Через час Чеканов, бледный, молчаливый и съежившийся, покидал «Ковчег» в сопровождении все того же невозмутимого сотрудника НКВД. Проблема была «решена». Чиновника, как они узнали позже, перевели на другую, менее значимую должность, подальше от стратегических объектов.

Но победа, одержанная телефонным звонком, не принесла Льву и Сашке никакого удовлетворения. Она лишь показала, с какой хрупкостью существует их островок здравого смысла. Битва с системой, с ее тупостью и бездушием, была бесконечной войной на истощение, где сегодняшний тактический выигрыш ничего не гарантировал завтра. Это был вечный бой с тенью, отнимающий последние силы.

Молодой командир-танкист, капитан с орденом Красной Звезды на застиранной гимнастерке, вызывал тревогу. Он жаловался на нарастающую одышку, сухой, дерущий горло кашель и страшную, парализующую слабость. Его направили в «Ковчег» из армейского госпиталя с расплывчатым диагнозом «астенический синдром после контузии и длительного физического перенапряжения». Осмотр терапевта и стандартная флюорография не выявили никакой патологии. Легкие чистые, сердце в норме.

Лев, просматривая его историю болезни и снимок, почувствовал знакомое щекочущее чувство нестыковки. Слишком яркая клиника для простой астении. Слишком выраженная одышка. Он вызвал к себе в кабинет Зедгенидзе и его заместителя, Самуила Ароновича Рейнберга, человека невероятной дотошности и педантичности.

— Самуил Аронович, — сказал Лев, протягивая ему снимок. — Сделайте капитану еще один снимок, но не стандартный. Снимок на максимально глубоком вдохе. И потом на полном, форсированном выдохе.

Рейнберг, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул, и удалился. Через час он вернулся с новыми, еще влажными от растворов снимками. Он прикрепил их к окну рядом со старым.

— Смотрите, Лев Борисович, — он ткнул пальцем в едва заметное, чуть более интенсивное затемнение в районе корня правого легкого, рядом с тенью средостения. — Вот. Видите? На стандартном снимке оно сливается с тенями сердца и крупных сосудов. Его просто не видно. А вот на выдохе… — он перевел палец на второй снимок. — Бронх сужается. И этот объект, этот крошечный осколочек, он перекрывает просвет, создавая клапанный механизм. На вдохе воздух проходит в легкое, а на выдохе — не выходит. Развивается клапанный пневмоторакс, но очень локальный, медленно нарастающий. Отсюда и прогрессирующая одышка, и слабость от хронической гипоксии.

Лев вздохнул с глубочайшим облегчением. Еще одна загадка была решена. Не психосоматика, не истощение, а механическая причина, которую можно и нужно устранить.

— Нашел иголку в стоге сена, Лев Борисович, — с легкой, почти неуловимой усмешкой произнес Зедгенидзе, наблюдавший за ними. — Поздравляю. Настоящая детективная работа.

— Не я нашел, Георгий Артемьевич, — возразил Лев, глядя на снимок. — Наш пациент чуть не задохнулся из-за нашей невнимательности. Теперь наша очередь, — он повернулся к Зедгенидзе. — Доставать. Нужна бронхоскопия.

Операция была сложной. Осколок, крошечный, размером не больше рисового зернышка, засел глубоко в правом главном бронхе. С помощью жесткого бронхоскопа и ювелирной работы, его все же удалось извлечь. Когда капитан, уже через три часа после процедуры, сделал свой первый по-настоящему глубокий, свободный вдох, по его лицу разлилось выражение блаженного, почти детского изумления.

Идя потом по длинному коридору обратно в свой кабинет, Лев мысленно составлял список. «Бронхоскоп. Нужно усовершенствовать. Сделать более гибким. И гастроскоп — для диагностики язв без лапаротомии. И лапароскоп… Все, что позволяет заглянуть внутрь человеческого тела, не разрезая его широко…». Список задач снова пополнился. Но на этот раз это была приятная, созидательная задача, напоминавшая ему, что он все же не только кризис-менеджер, но и ученый, и инженер.

Поздний вечер. Они стояли на плоской, заснеженной крыше шестнадцатиэтажного корпуса «Ковчега», Лев и Катя, кутаясь в тяжелые шинели поверх халатов. Внизу лежал черный, засыпанный снегом Куйбышев, утыканный редкими, приглушенными светомаскировкой огоньками. Было тихо, почти безветренно, и от этого двадцатипятиградусный мороз ощущался еще острее, впиваясь в щеки и заставляя дышать мелкими, обжигающими легкие глотками. Воздух был холодным и острым, как лезвие.

— Мы продержались, — тихо, почти шепотом, сказала Катя, и ее голос дрожал не только от холода. — Но какой ценой, Лев… Какой ценой. Петров уехал сегодня утром, я видела его глаза. В них был не страх, была… пустота. Как будто мы сами отрезали от него кусок и отправили…

— Я знаю, — Лев смотрел не на нее, а на темный, скрытый ночным снегопадом горизонт, за которым, где-то там, под Москвой, под Сталинградом, был фронт. Тот самый фронт, куда он только что отправил одного из своих лучших учеников. — Но мы сохранили «Ковчег». Это не просто здание, Катя. Это система. Сложнейший, хрупкий, но работающий конвейер спасения. Пока он стоит, пока эти шестнадцать этажей работают как единый организм, тысячи других людей, чьих имен мы не знаем, имеют шанс. Этот институт, эта наша безумная идея — это наш ледяной щит.

Он обнял ее за плечи, чувствуя, как она вся напряжена, как мелко дрожит от усталости, от пережитого за этот месяц, от тяжести тех решений, которые им обоим приходилось принимать. В этом жесте не было страсти, не было нежности в привычном понимании. Лишь глубокая, молчаливая поддержка двух людей, несущих на своих плечах неподъемную ношу общей ответственности, общих потерь и общей, еще не достигнутой цели. Они стояли так несколько минут, два темных силуэта на фоне зимнего, усыпанного звездами неба, над застывшим в холоде и тревоге городом.

— Завтра будет новый день, — наконец произнес Лев, и его слова застыли в ледяном воздухе маленькими, тающими облачками пара. — И новые раненые. Новые проблемы, новые смерти и новые спасенные жизни. Мы должны быть к этому готовы.

Он повернулся и, все еще держа руку на ее плече, повел ее к выходу с крыши, к тяжелой железной двери, ведущей обратно в освещенное, кипящее работой и болью чрево «Ковчега». Они уходили с переднего края своей личной войны, чтобы завтра снова вступить в бой.

Ноябрь 1942 года был пройден. «Ковчег» устоял против жестоких морозов, внутренних конфликтов, внешних угроз и невыносимых этических испытаний. Но цена оказалась неизмеримо высока — моральное и физическое истощение команды и тяжелые, кровавые решения, навсегда осевшие мертвым грузом на душе Льва Борисова. Они выстояли. Они сохранили свой щит.

Глава 19

Интерлюдия Алексей Морозов — Лешка. Возвращение

8 июля 1941 года, 17:00. Бывшая городская баня № 2, Белосток.

Сержант Иван Дорохов стоял в шеренге таких же, как он. Людей, брошенных анти человечной системой ЕС (Европейских Союзников) на верную смерть, которых час назад вывели из ада в составе сводных батальонов и сказали: «Отмыться, отдохнуть, привести себя в порядок. Завтра — распределение, но не по боевым частям, а учебным полкам». Они провонявшие самой смертью в дулаге и порохом от недавнего боя… Стояли перед дверью в баню, откуда валил густой, сладкий пар. Самую настоящую русскую баньку, да с березовым веником подумалось Ивану, но он отбросил эти мысли откуда у окруженцев березовые веники? То-то и оно…

Из дверей бани вышел боец. Иван даже ошалел на секунду, неверяще пятил на него глаза, так окруженцы выглядеть не должны. На бойце была новая, хрустящая складками гимнастёрка*, новенькие галифе, ладные сапоги. Ни потёртости, ни заплат. Улыбка — простая, добрая, будто он встречал давно потерянных братьев, да так оно и было они теперь братья по оружию…

Гимнастёрка* — после разговора с Львом, Лешка Морозов ничего не экономил на складах, он понимал идет обратный отсчет времени, что не потратят они в обороне достанется врагу, те же гимнастерки пойдут в качестве униформы для хиви, потому последние из выживших, когда оборона рухнет взорвут и подожгут склады. Когда жизнь бойца короче жизни гимнастёрки или галифе, сапог, зачем экономить и беречь эти самые сапоги для врага? Это «экономика» изобилия в кризисе. Когда ничего не жалко. Ибо снявши голову о шапке не плачут.

— Ну вы дали парни! Раз и фрицы в лепешку! Ну герои! — голос был хрипловатым, восхищенным и доброжелательным, не таким были у украинских полицаев. — Заходите по десять человек. Грязное — в корзины у входа… Всё, что на вас — на сожжение. Новая жизнь начинается. Понятно?

Иван быстро разделся и вошёл одним из первых. Внутри был самый настоящий рай. Гулкий грохот тазов, радостные крити тех кого в шутку облили ледяной водой, здоровый, дружеский смех и тот самый, забытый запах раскалённых камней и свежего дерева.

У него в руках был новенький кусок туалетного мыла (приказ ничего не оставлять врагу), большой увесистый, самая настоящая роскошь для простого сержанта…

— «Держи, браток». — Так ему сказал боец на раздаче, ничего сложного не сказав. Такие простые слова «браток», не «москали» не «жиды» или «комуняки», простое понятное человеческое обращение. Что возвращало человеческое достоинство, которое казалось навсегда было утрачено в плену.