Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 36)

— Пришло письмо… Из Смоленской области, — он говорил отрывисто, с трудом выговаривая слова. — Моя деревня… Талашкино. Немцы… карательный отряд. За связь с партизанами… — он сделал шаг к Льву, и его глаза сузились. — Всех. Понимаешь? Всех! Стариков, женщин, детей… Мою бабку… Ей семьдесят лет было, она читать не умела, а ее… как собаку…

Он не договорил, его тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Он схватился руками за голову и медленно осел на корточки среди обломков. Сильные, привыкшие держать все под контролем плечи тряслись.

Лев подошел и молча сел рядом на разбитый ящик. Он не говорил ничего, не пытался утешать. Какие могут быть слова? Он просто сидел, давая этому человеку, этому олицетворению системы, возможность выплакать свою личную, ни с чем несоизмеримую боль. Они сидели так несколько минут в звенящей тишине подсобки, два абсолютно разных человека, объединенные общим горем и общим врагом.

Наконец Артемьев поднял голову. Слез не было, только сухая, жгучая ненависть.

— Теперь понимаешь, Борисов, почему я здесь? — прошептал он. — Почему мы делаем то, что делаем? Не для сводок. Не для наград. А чтобы уничтожить их всех до последнего.

Лев молчал. Он понимал. И от этого понимания на душе становилось еще холоднее.

Последние дни октября принесли с собой первый настоящий иней, покрывший грязные улицы Куйбышева хрупким белым налетом. В кабинете Льва собрались ключевые персоны прошедшего месяца.

Миша Баженов, сияя, протянул Льву небольшую пачку, завернутую в пергамент.

— Первая опытная партия, глутамат натрия. Производим уже несколько килограммов в неделю. Степан, наш повар, уже требует открыть цех. И… — он не мог скрыть улыбки, — «грибная ферма» на одиннадцатом этаже дает первый урожай. Вешенки. Ковалев уже подсчитал — даже с одной этой комнаты мы можем получать до десяти килограммов свежих грибов в неделю. Это белок, Лева! Настоящий!

— Это хорошо, Миша, — Лев кивнул, но в его голосе не было энтузиазма. — Очень хорошо, вы молодцы.

Ермольева, напротив, была мрачна.

— С грамицидином и «Левомицетином» — продвижение есть. Гаузе — гений, не спорю. Но о тех самых грибах-цефалоспоринах… — она взглянула на Сашку.

Тот тяжело вздохнул.

— Ферментеры, Лев… Я облазил все свалки, все заброшенные цеха. Нашел два старых котла. Крутов говорит, что их можно переделать. Но это займет месяц, не меньше. А качественной стали для внутренних поверхностей… — он развел руками. — С танками конкурировать не можем.

— Ищем обходные пути, — безразлично сказал Лев. — Как всегда.

Дверь открылась, вошел Громов.

— Немецкий офицер, Гауптман, — доложил он, — пришел в себя и начинает давать показания. Данные уже проверяются. По предварительной информации данные крайне ценные. Ваша работа, Лев Борисович, возможно, спасла не одну сотню жизней.

В кабинете повисла неловкая пауза. Никто не знал, что сказать. Победа? Да. Но какая-то кислая, двойственная.

Когда все вышли, Лев подошел к окну. Снежинки, первые, робкие, падали на заиндевевшее стекло. Где-то там, за тысячу километров, горел и замерзал в стальных тисках Сталинград. А здесь, в Куйбышеве, его «Ковчег» — тоже держался. Они выстояли еще одну осень. Пережили кризис с антибиотиками, начали побеждать голод, прошли через этическое испытание.

Но за окном была зима. Самая страшная зима в истории. И Лев знал, их главные битвы были еще впереди, конечно если Лёшка не изменит ничего…

Лев столкнулся с Громовым, когда выходил из кабинета. Старший майор, казалось, поджидал его.

— Вопрос с диверсантом закрыт, — тихо, без предисловий, сказал Громов. — Им оказался уборщик Ткачев. Вербовался еще до войны, через родственников. Ликвидирован при задержании.

Лев кивнул, чувствуя неприятный холодок внутри. Слово «ликвидирован» прозвучало так же буднично, как «прооперирован».

— Ясно. Получается отработали угрозу, Иван Петрович. Я рад, что мы с вами заодно. — слегка ухмыльнулся Лев.

— Шутить изволите, Лев Борисович, — так же еле заметно ухмыльнулся майор. — И кстати, Артемьев… — Громов сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Спасибо, что тогда не оставил его одного. Ему была нужна поддержка.

Больше они ничего не сказали. Громов развернулся и ушел своим неслышным шагом. Лев смотрел ему вслед, понимая, что в этой войне есть фронты, куда ему ходу нет. И он был благодарен за это. Его фронт был здесь, в операционных и лабораториях.

В их большой и уютной квартире пахло грибами, которые жарились на сковороде, и молоком — маленький Матвей только что уснул на руках у Даши. Миша, сняв очки и потирая переносицу, пытался объяснить жене принцип действия своего нового изобретения.

— Понимаешь, на языке есть специальные рецепторы… они реагируют на белок… а эта штука, глутамат, она их обманывает! Она как кривое зеркало для вкусовых сосочков — показываешь им пустышку, а им кажется, что перед ними целый тазик мяса!

Даша, укачивая сына, смотрела на мужа с нежностью и легким недоумением.

— То есть ты придумал соль, которая врет? — уточнила она, улыбаясь.

Миша засмеялся.

— Если хочешь, то да. Самую что ни на есть наглую, бессовестную обманку. Но зато какая полезная! Сегодня в столовой один дед, который неделю назад отказывался от еды, две порции каши уплетал!

— Главное, чтобы твоя обманка желудок не обманула, — покачала головой Даша, но в глазах ее светилась гордость. — А то будут у нас сытые, но обманутые пациенты.

— Желудок обмануть нельзя, — серьезно сказал Миша. — Его можно только накормить. А вот чтобы захотелось его накормить… для этого и нужна моя волшебная пыль.

Он обнял ее за плечи, и они сидели так в тишине, слушая, как потрескивают на сковороде грибы с их собственной, домашней «фермы». Это был простой, бытовой момент тепла, ради которого и стоило бороться со всем безумием окружающего мира.

Глава 17

Ледяной щит ч. 1

Холод в кабинете Льва был особенным — не просто отсутствие тепла, а активная, впитывающаяся в кости сырость, которую не мог победить даже раскаленный железный корпус батарей. Лев, просматривая утреннюю сводку смертности, чувствовал, как этот холод проникает и внутрь, сковывая не только пальцы, но и мысли. Семь фамилий за одну ночь. Не от ран, не от сепсиса — от болевого шока. Цифры кричали о системном провале, о дыре, в которую утекали жизни, спасенные с таким трудом на операционных столах.

Планерка в лаборатории Баженова на девятом этаже лишь подтвердила худшие опасения. Воздух здесь пах резко — кислотой, спиртом и безысходностью. Михаил Анатольевич, осунувшийся за последние месяцы, но с всё тем же горящим взглядом фанатика, молча указал на скромный ящик с ампулами.

— Двести штук, Лев. На весь ноябрь. Это всё, что мы можем дать, — его голос был хриплым от усталости и табака. — Основные мощности завода № 48 переброшены на фронтовые аптеки. Прекурсоры идут туда же.

Рядом с ним стоял новый человек, худощавый, с умным и острым лицом ученого-аскета. — Виктор Васильевич Закусов, — отрекомендовался он, прибыл из ВМА. — Цифры товарища Баженова, к сожалению, точны. Промедол стал дефицитом.

Лев молча взял одну из ампул, покатав холодное стекло в ладони. Каждая такая ампула — несколько часов жизни без адской боли для одного бойца. И сотни, оставшихся без этой отсрочки.

— Значит, будем искать обходные пути, — тихо, но четко произнес он, глядя на Баженова. — Сашка, ты обеспечиваешь логистику. Выбивай любые квоты, меняй, покупай через наши каналы. Миша, ты — на синтез. Ускоряй процесс, упрощай, ищешь любые заменители. Цена вопроса — жизни, и это не преувеличение.

Когда Сашка и Закусов отошли к столу с графиками, Лев подозвал Мишку в дальний угол лаборатории, к запотевшему окну, за которым кружилась ноябрьская метель.

— Михаил, есть одна идея. Гипотеза, — начал Лев, понизив голос. — Что если мы уйдём от простого обезболивания? Представь комбинацию: мощнейший анальгетик, в десятки раз сильнее морфия, и нейролептик — препарат, вызывающий состояние психического безразличия и покоя. Раненый в сознании, он может говорить, пить, но при этом не чувствует боли и не испытывает страха или тревоги. Это позволит проводить сложнейшие операции и перевязки без общего наркоза, сократит смертность от шока в разы. Это называется нейролептанальгезия.

Баженов смотрел на него, широко раскрыв глаза. За годы работы он привык к озарениям Льва, но это было нечто из разряда фантастики.

— Лев, ты сейчас описал фармакологический святой грааль! — прошептал он. — На разработку такой комбинации, на подбор доз, на клинические испытания нужны годы! Мы не алхимики, Лев!

— Миш, я думал ты привык работать в сжатые сроки за 10 лет. У нас нет лет, Миша. У нас есть месяцы, — холодно парировал Лев. — Зима только началась. И от болевого шока, от страха, от истощения нервной системы будут умирать тысячи. Не только здесь, а по всему фронту. Мы не можем ждать, мы должны создать будущее сейчас. Ищем аналоги, экспериментируем. Начинаем с сегодняшнего дня. Может за это получишь еще одну нобелевку.

Он не ждал согласия, он констатировал факт. И Баженов, вздохнув, кивнул. Он уже нырнул в проблему, его мозг, как всегда, начал перебирать возможные молекулы, пути синтеза. Война с болью была объявлена.

Вернувшись в кабинет, Лев снова погрузился в истории болезней. Два случая привлекли его внимание, как гвоздями приколов к стулу. Танкист, сержант Ивлев, с тотальными ожогами. Взорвался в подбитом танке. Ожоговая болезнь, нарастающий отек легких — классический путь к мучительной смерти. И второй — старший лейтенант, с гнойно-некротической раной бедра, газовая гангрена, неумолимо ползущая вверх, несмотря на литры антибиотиков. Ампутация уже не гарантия, а отчаянная попытка остановить сепсис.